На самом деле было так

Строго по секретным документам -

Как-то мы с мамой шли по Васильевскому острову, мне было лет девять. В киоске продавали фотографии разных артистов

Арнольд Шварценеггер в книге Моя Юность и Борьба вспоминал

Как-то мы со Сильвестром Сталлоне шли по Венис-Бич, мне было лет двадцать девять. В киоске продавали пляжных красоток

Тогда была такая мода - покупать красоток, а ещё - меняться ими

Я этой страсти никогда в жизни подвержен не был, а тут вдруг ткнул пальцем и попросил - "Слай, купи". И ладно бы я выбрал девицу потрясающей красоты - Мэрилин Монро, Элизабет Тейлор, Дайан Китон, Шерон Тейт...

Но я почему-то захотел купить Бригитту Нильсен. Когда Слай отворачивался, я на неё смотрел, прижимал к сердцу. До сих пор эта шведка где-то в Голливуде шкерится

Пролетели годы. Я собрался сниматься в Конане-Варваре. Причем был в себе совершенно уверен, у меня был большой бицепс. Когда режиссёр Джон Милиус приводил меня на работу, оставлял там с кем-то, то, возвращаясь, он всегда заставал одну и ту же картину. Вокруг - небольшая толпа, а я показываю бицуху

Милиус с ужасом спрашивал - "И давно он так?" - "Да часа полтора уже", - отвечали ему. Ну действительно - бицепс был большим. И потом, я так любил показуху, что совершенно искренне полагал - а кто, если не я?

И вдруг на съёмках Конана-Разрушителя я обнаружил, что вокруг ходят здоровые парни. Высокие, мощные - с фигурами, глазами, волосами. А я рядом - такого общипанного, задрипанного вида, день ног пропускал...

Я по сравнению с ними был, как штатив у микрофона. И никаких выдающихся мест у меня тогда уже практически не было. Мне всегда говорили - "Ну хватит показывать руки, не пропускай день ног". Ноги - как руки

Я заходил в съёмочный вагончик Бриджит Нильсен, но она этого не чувствовала и никуда не ехала. Приходилось подпрыгивать - она догадывалась - "О, кто-то вошёл" - и начинала двигаться

Позже, когда на съёмках Правдивой Лжи познакомился с Джейми Ли Кёртис, мы друг другу часто плакались в жилетку. Она показывала мне письма от "добрых" зрителей, они писали - "Вам не только Гамлета играть - перед камерой показываться не стоит". Джейми смотрела на меня и утешала - "Эти бугорки на твоём пузе, они у тебя так извиваются-извиваются... Не знаю, мне нравится"

Я тоже говорил ей, что он прекрасна

Но во время семидесятых такого товарища у меня не было. Совершенно неожиданно для себя я узнал, что на очередной тур Мистера Олимпия надо прийти в купальном костюме. Пришёл, ноги буквально заплёл, чтобы они сошлись хотя бы. Вызывают по 10 человек. Мы стоим, а эти иезуиты внимательнейшим образом на нас смотрят - кто-то очки снимает, кто-то надевает. Рядом со мной - фигуристая красавица с глазами и ресницами. Как какое-то пособие - какими качки быть должны, а какими не должны

Я стою - униженный и оскорблённый, даже не как лошадь, а как Итальянский Жеребец. И понимаю - комиссию надо брать чем-то невероятным, несусветным. Нам дают задание - изобразить, будто мы моем окна. Все моют маленькие окна - практически форточки. А у меня было та-акое окно - этой сцены не хватит, видимо, какая-то американская витрина. И я бегал из конца в конец и вытирал её всем телом.

Поскольку я перед комиссией все время мельтешил, они смотрели только на меня, туда-сюда головами крутили. Короче, этот тур я проскочил. И к какому педагогу, вы думаете, я поехал лет через 20 после этого? К моему другу Мистеру Пельменная в Россию!

Для меня он всегда оставался самым красивым человеком и самым блистательным культуристом

Арнольд Браумшвайгер

АВТОРА ИНТЕРВЬЮ РАССТРЕЛЯЛИ

Взято из секретных документов -

Как-то мы с мамой шли по Васильевскому острову, мне было лет девять. В киоске продавали фотографии разных артистов

Тогда была такая мода - покупать фото артистов, а еще - меняться ими.
Я этой страсти никогда в жизни подвержена не была, а тут вдруг ткнула пальцем и попросила: "Мама, купи". И ладно бы я выбрала артиста потрясающей красоты - Тихонова, Стриженова, Ларионова, Самойлова...

Но я почему-то захотела купить Василия Меркурьева. Когда мама отворачивалась, я на него смотрела, прижимала к сердцу. До сих пор эта фотография у меня.
Пролетели годы. Я собралась поступать в театральный институт. Причем была в себе совершенно уверена, у меня был большой репертуар. Когда мама приводила меня на работу, оставляла там с кем-то, то, возвращаясь, она всегда заставала одну и ту же картину. Вокруг - небольшая толпа, а я читаю стихи. Мама с ужасом спрашивала: "И давно она так?" - "Да часа полтора уже", - отвечали ей. Ну действительно - репертуар был большим. И потом, я так любила театр, что совершенно искренне полагала - а кто, если не я?
И вдруг в институте я обнаружила, что вокруг ходят красивые девочки. Высокие, стройные - с фигурами, глазами, волосами. А я рядом - такого общипанного, задрипанного вида...
Я была худа, как штатив у микрофона. И никаких выдающихся мест у меня практически не было. Мне всегда говорили: "Ну хватит стоять на руках, встань на ноги". Ноги - как руки.
Я заходила в лифт, но он этого не чувствовал и никуда не ехал. Приходилось подпрыгивать - лифт догадывался: "О, кто-то вошел" - и начинал двигаться.
Позже, когда познакомилась с Константином Райкиным, мы друг другу часто плакались в жилетку. Он показывал мне письма от "добрых" зрителей, они писали: "Вам не только на сцене - на улице показываться не стоит". Костя смотрел на меня и утешал: "Эти ноги, они у тебя так извиваются-извиваются... Не знаю, мне нравится".
Я тоже говорила ему, что он прекрасен.

Но во время поступления такого товарища у меня не было. Совершенно неожиданно для себя я узнала, что на очередной тур надо прийти в купальном костюме. Пришла, ноги буквально заплела, чтобы они сошлись хотя бы. Вызывают по 10 человек. Мы стоим, а эти иезуиты внимательнейшим образом на нас смотрят: кто-то очки снимает, кто-то надевает. Рядом со мной - фигуристая красавица с глазами и ресницами. Как какое-то пособие: какими артисты быть должны, а какими не должны.
Я стою - униженная и оскорбленная, даже не как лошадь, как ослик Пржевальского. И понимаю - комиссию надо брать чем-то невероятным, несусветным. Нам дают задание - изобразить, будто мы моем окна. Все моют маленькие окна - практически форточки. А у меня было та-акое окно - этой сцены не хватит, видимо, какая-то американская витрина. И я бегала из конца в конец и вытирала ее всем телом.
Поскольку я перед комиссией все время мельтешила, они смотрели только на меня, туда-сюда головами крутили. Короче, этот тур я проскочила. И к какому педагогу, вы думаете, я поступила? К Василию Васильевичу Меркурьеву!
Для меня он всегда оставался самым красивым человеком и самым блистательным актером.
Марина Неелова.