— Эй ты! Чего замер? Очнись!
Голос грубый, металлический, будто из-под шлема. Уборщик не обернулся. Звук скользнул по нему, не зацепившись. Внутри всё крутилось, как воронка — его мысли, его пустота, этот внезапный осколок горя, который вонзился в привычное ничто.
— Ты меня слышишь?
Тишина в ответ. Только внутри — шум. Шум из прошлого, которого, кажется, никогда не было.
— Или ты жизни своей не ценишь? — голос стал ближе, тяжелые шаги заглушили шепот воспоминаний.
Но у Уборщика не было жизни, которую можно было бы ценить. Была только работа. А сейчас — только эта тьма. И в ней…
…вспышка.
Деревня. Не эта арена, а деревянные дома, запах дыма и земли. Крики. Топот. Лязг железа, точно такой же, как сейчас за спиной. Рыцари в потёртых доспехах, без гербов.
И она. Молодая. Не эта девушка на камнях, а другая. Та, что задвигала его, маленького, в тёмный подпол. Глаза её были огромные от ужаса. Шепот, обжигающий щеку: «Ни звука. Не выходи. Что бы ни было.»
Щель в полу. Узкая. Он видел только её босые ноги, отступающие от люка. Потом — тяжёлые сапоги, вставшие перед ней. Лязг. Странный, хлюпающий звук. Тихий стон. Топот сапог, уходящих прочь.
Тишина. Он сидел в темноте, не ревел. Не смел. Задыхался от страха в полной тишине, глотая собственное дыхание. Пятилетний мальчик, замерший в ожидании, которое никогда не закончится.
Слёзы текли по лицу Уборщика ровно, без судорог. Он их не чувствовал. Он был там. И здесь. Он был тем мальчиком в темноте. И был тем, кто стоит сейчас над другой матерью и другим ребёнком. Кольцо сомкнулось.
— Всё, ты мне надоел, никчёмный уборщик.
Голос вплотную. Лязг, знакомый до боли.
Рыцарь взялся за рукоять своего огромного меча двумя руками. Раздался скрежет...
