Shleponyukh

Авторитет в классическом понимании – чтобы тебя слушались из уважения или страха мне в начальной школе был не нужен. Я инстинктивно искал не власть, а точку сборки. Такую, вокруг которой хаотичный детский мир мог бы на мгновение сложиться в узор, понятный только мне. Я не был серой мышкой. Я был тёмной материей – невидимой, но влияющей на гравитацию. И однажды эта гравитация схлопнулась, утянув за мной в зимний лес половину 3«В», а следом и роту солдат, милицию с собаками и весь нехилый репрессивный аппарат маленького военного городка.

Дело было в декабре, на излёте 1999-го. На третьем уроке, под монотонный голос учительницы о безударных гласных, я вывел на клочке от промокашки: «после четвертого уходим искать деревню староверов». Записка была анонимной лишь формально – мой угловатый, злой почерк знали все. Я передал её через ряд, и бумажка поплыла по рукам, как детонатор по цепям.

На перемене миф обрёл плоть. Я, прижавшись спиной к холодным батареям в коридоре, рассказывал сдавленным голосом, как прошлым летом, заблудившись на велосипеде, наткнулся на просеку, а за ней – на частокол. За ним – избы, из труб которых шёл не дым, а будто пар от земли. Мужики в лаптях, бабы в платах до пят. «И они молятся, – шептал я, глядя в круглые глаза Сашки и Вальки, – не иконам. Чурке деревянной. Говорят, Перуну».

Я врал, но врал вдохновенно, потому что сам почти верил. Верил не в староверов, а в возможность другого мира в трёх километрах от нашей унылой пятиэтажки. Мира без «Родной речи», без звонков, без вечного «не шали».
«Я дорогу помню. Пошли сегодня?» – спросил я, и в этом «пошли» был не вопрос, а проверка. Проверка на готовность променять тепло дома на призрачную, выдуманную мной свободу.

Четвертый урок восемь человек отсидели в состоянии предельной собранности. Мы уже переобулись в валенки и сапоги, куртки лежали на коленях. Звонок срезал тишину, как нож. Мы сорвались с мест и пулей вылетели в раздевалку, а оттуда – на школьный двор, залитый сизым зимним светом. Мы бежали, и каждый наш вздох вырывался клубом пара – будто из нас наконец-то выходила духота классов и коридоров.

Учились мы во вторую смену, так что в лес вошли в половине четвёртого. Солнце, бледное и холодное, уже клонилось к верхушкам сосен. До заката – час, не больше. Первые пятьсот метров по тропинке мы шли бодро, с энтузиазмом первооткрывателей. Потом тропинка кончилась. Начались сугробы по колено. Хруст снега под ногами из весёлого стал тревожным. Небо затянуло, и хлопья снега повалили густо, слепя, стирая следы.

Темнело не по часам, а как в ускоренной съёмке. Сосны сгущались в частокол. Когда мы вышли на замёрзшее болото – поляну, стало ясно: одного нет. Маленький, щуплый Витька отстал и потерялся. Первая волна паники, холодная и липкая, ударила в живот. «Назад!» – кто-то крикнул. Но «назад» в кромешной, двигающейся тьме, где каждый сугроб выглядел знакомым и чужим одновременно, оказалось понятием из другого измерения.

Мы шли три часа. Три часа, которые растянулись в вечность. Мы молчали. Слышали только своё дыхание, хруст веток и нарастающий в ушах вой ветра или, может, это была сирена далёкой тревоги. Я шёл первым, понимая, что веду их уже не к Перуну, а в яму. Я был не лидером, а проводником в ловушку, которую сам же и расставил.

Пока мы брели, выписывая в темноте бессмысленные круги, система уже запустила все свои протоколы. В школе, обнаружив восемь пустых парт на последнем уроке, ударили в набат. Оставшиеся в классе, почуяв вселенский скандал, с восторгом стукачей выложили всё: и про записку, и про «этого Шлепонюха»

Продавщица из ларька «У дома», где мы брали «Турбо» и «Джусифрут», подтвердила следователю: «Мальчики что-то говорили про староверов, да». А наш «потеряшка» Витька, который, оказывается, отстал в первых ста метрах и тут же побрёл домой, уже пил у бабушки чай с малиной и смачно рассказывал, как « Шлепа всех в лес повёл, а там, наверное, волки».

Мы вышли к опушке, ослеплённые внезапным светом фар и фонарей. Картина, которая нам открылась, была сюрреалистичнее любой деревни староверов. Три «уазика» милиции, грузовик с солдатами в полной экипировке, толпа родителей, учителя, завуч с перекошенным от гнева лицом, и над всем этим пронзительный, раздирающий душу плач какой-то матери. Собаки рвались с поводков. Лучи фонарей шарили по нам, выхватывая из темноты наши испуганные, перемазанные снегом лица. Мы вышли не из леса. Мы вышли на сцену самого грандиозного позора в истории нашего городка.

Итог той истории все помнят по-разному. Для родителей и учителей – это ЧП. Для класса – легенда. Для меня – первый раз когда я взял ответственность за других.
Да, мы заблудились. Да, подняли на ноги весь городишко. Но когда из темноты нас слепили фонарями и на меня набросились с вопросами, я не стал прятаться за спины других. Я шагнул вперёд, в этот круг света, и сказал то, что все и так знали: «Это я всех позвал. Я виноват».

Меня не трясло. Не было страха. Была странная, ледяная ясность. Я смотрел на плачущих матерей, на злых милиционеров и понимал: я сделал настоящее дело. Не выдуманное, а настоящее. Я не нашёл староверов, но зато нашёл кое-что важнее – границу своей ответственности. И встал на ней.

Меня, конечно, наказали. Родители всего класса запретили со мной водиться. Первый, почётный, звёздный бойкот в моей карьере. На меня клеили ярлык «невменяемого», «провокатора». Но в глазах тех семерых, что шли за мной в тот лес, я уже был не просто Колей. Я был тем, кто решился. Да, довёл до жопы. Но и вывел обратно. И не сдал никого.
Система наказала меня за самодеятельность. Но она не смогла забрать главное – ощущение, что даже в проигрыше можно сохранить себя. Не ссучиться. Не расплакаться. Не начать выгораживаться. Принять удар и держать спину прямой. Это был мой первый, детский, но уже абсолютно честный акт неповиновения с достоинством.
С тех пор я знаю: можно проиграть сражение, но сохранить лицо. Можно быть виноватым, но не быть жалким. И можно вести людей в выдуманный лес. Но если уж повёл, то будь готов вывести их обратно, даже если для этого придётся разгребать снег руками и встречать рассвет под конвоем милиции.

Корень большинства взрослых проблем лежит в начальной школе. У меня он – в первом школьном утреннике, посвященном осени. Мне дали роль Редиски. И текст: «Я румяная редиска. Поклонюсь вам низко низко». Это был не костюм. Это был приговор. Рыжая мишура, зелёные колготки. Я должен был выйти на сцену, поклониться «низенько-низенько» и уйти под хохот зала. Учительница говорила: «Это же смешно!». Но я в семь лет уже понимал разницу между «смешно» и «над тобой смеются». И что кланяться – не мой стиль.

Одноклассники дали мне прозвище «Румяная пиписька». Что для пацана, хоть и мелкого, невыносимо оскорбительно.  Тогда я совершил первую сознательную диверсию. Не поклонился. Последствия были мгновенными. Мне объявили, что я «испортил праздник». Запретили садиться за общий стол. Дети получили чёткий сигнал: этот – не наш, его можно травить. Система выдала первый вердикт: «Неудобный элемент. Подлежит изоляции».

Моя месть была детской, идеальной и до сих пор кажется мне самым честным поступком в жизни. На новый год я попросил дать мне роль и обещал что всё будет хорошо. Мне дали роль буквы «У». Я был единственный мальчик-гласная. Учительница явно меня ненавидела. Я отвечал взаимностью.

В день икс я нашёл «Х» и «Й». Предложил им шалость... Они, оглушённые перспективой хоть какого-то внимания, согласились. И вот мы выходим. Втроём... Гаснет музыка... Сцена освещена одним жёлтым лучом. Три фигуры в картонных буквах. Тишина. Чей-то нервный смешок. Два раза щёлкнул фотоаппарат.

Это не было оскорбление. Это было заклинание. Заклинание против фальши, против навязанных ролей, против унизительного поклона. Это был акт чистого, детского, разрушительного перформанса.

Утренник, конечно, закончился. Нас схватили за руки и увели за кулисы. Но было поздно. Слово было выпущено. Оно повисло в воздухе актового зала, проникло в стены, в парты, в словарный запас учеников начальной школы. После этого мне до конца школы не дали ни одной роли. Я получил титул «негодный элемент» и то, что хотел: покой.

Я выиграл ту войну. Но система взяла реванш. Она научила меня главному: честность - это диверсия. А чтобы выжить, нужно либо молчать, либо находить своих «Х» и «Й» для тихого, идеального саботажа. С тех пор я ищу их. Иногда нахожу. Чаще - просто курю и молча наблюдаю за новыми утренниками. Они повторяются. Бесконечно.

Вопрос к вам: Когда вы впервые поняли, что играете не свою роль? И что вы сделали - поклонились или нашли свои буквы для заклинания?

Сегодня 25 января. Лента забита улыбками, стихами и тостами «за студентов». Все такие красивые, молодые, полные надежд. Прямо как на открытке.

У меня другой взгляд на этот день. Я его не праздновал. Я его наблюдал.

Моё высшее образование — это ПТУ №3 по специальности «слесарь механосборочных работ». Не потому, что не сдал ЕГЭ. Сдал. Просто в тот год, когда нужно было подавать документы, умерла бабушка. Остались долги, пустая квартира и необходимость платить за коммуналку. Университетская романтика разбилась о счёт за электричество и цену на хлеб.

Так что я отмечал Татьянин день со стороны. Как официант в «Жар-пице» рядом с вузом. Я разносил горячие пиццы и холодное пиво тем самым студентам. Слышал их споры о философии, планы на будущее, пошлые тосты. Моя роль была простой: вовремя принести заказ и забрать пустые бутылки.

И знаете, что я разоблачил за те пять лет? Что «студенчество» — это такой же временный социальный конструкт, как «счастливое детство» или «удачная свадьба». Это лицензия на бедность, на хаос, на надежду. Красивая, но срочная. Как костюм на прокат.

Сейчас я смотрю на эти поздравления и вижу не столько радость, сколько обязательство быть счастливым. Ещё один повод для тех, кто внутри системы, крикнуть «Мы молодые!», а для тех, кто снаружи — почувствовать тихую, знакомую горечь. Горечь человека, который мыл полы в коридоре, пока в аудитории читали лекцию о прекрасном.

Так что с праздником, студенты. Искренне. Гуляйте. Будьте красивыми и глупыми. Потому что завтра наступит 26 января. А это обычный день. И тогда начнётся самое интересное.

Вопрос к тем, кто снаружи: А вы что делали в Татьянин день, когда все праздновали?

Всем привет. Или нет. Неважно.

Меня зовут Шлепонюх. Шлепонюх Безфамильный. Можно Шлёпа — звучит как шлёпок по влажному асфальту. Имя не выбирал. Оно просто было. Как трещина на потолке или шум в ушах перед сном.

Я — человекоподобная моль. Завсегдатай подъездов, специалист по созерцанию потолков, архивариус мелкого бытового абсурда. Да, я выдуман. Но разве это меня дискредитирует? Чебурашку тоже кто-то придумал. Разница лишь в том, что его нашли в ящике с апельсинами, а меня — в облаке сигаретного дыма на кухне пятиэтажки. Его история — сказка. Моя — набор магнитиков на холодильнике, собранных в пьяном угаре под треск застывающей на сковороде яичницы. «Слепила из того, что было». Что было? Усталость. Чёлка, закрывающая один глаз. Вчерашний смоки айс, который не смылся. Сигарета «Прима» как главный аргумент в любом споре. И пара огромных ботинок, в которых удобно стоять в лужах, но неудобно убегать.

Я не рок-звезда. Я — её противоположность. Тихий отголосок несыгранного концерта в ДК «Металлург». Выкуренная в подворотне «Кэмел» вместо «Мальборо».

Веселье — не моя стихия. Моя стихия — это созерцательное бездействие. Курю. Думаю. Разоблачаю. Иногда пишу. Часто молчу. Не ищите во мне друга или наставника. И уж тем более — примера для подражания.

Но даже моль, застрявшая между оконных рам, ищет свет. Даже уставшее сердце, закутанное в серый свитер, иногда бьётся чаще от какой-нибудь дурацкой мелодии «Агаты Кристи». Даже самый бесполезный персонаж ищет резонанса. Не одобрения. Просто — тихого «да, я тоже это видел».

Я не Чебурашка. Я — его тень, оставшаяся в ящике, когда апельсины кончились. Чебурашка для тех, у кого детство закончилось слишком рано, а взрослая жизнь так и не наступила.

В общем, вот. Я здесь. Буду рассказывать истории. Про школу, армию, работу и про то, как странно пахнет дождь на остановке. Буду иногда разоблачать всю эту кухонную философию и подъездную романтику. А вы решайте — смотреть мимо или задержать взгляд.

Всё. Можно не аплодировать.