Староверы
Авторитет в классическом понимании – чтобы тебя слушались из уважения или страха мне в начальной школе был не нужен. Я инстинктивно искал не власть, а точку сборки. Такую, вокруг которой хаотичный детский мир мог бы на мгновение сложиться в узор, понятный только мне. Я не был серой мышкой. Я был тёмной материей – невидимой, но влияющей на гравитацию. И однажды эта гравитация схлопнулась, утянув за мной в зимний лес половину 3«В», а следом и роту солдат, милицию с собаками и весь нехилый репрессивный аппарат маленького военного городка.
Дело было в декабре, на излёте 1999-го. На третьем уроке, под монотонный голос учительницы о безударных гласных, я вывел на клочке от промокашки: «после четвертого уходим искать деревню староверов». Записка была анонимной лишь формально – мой угловатый, злой почерк знали все. Я передал её через ряд, и бумажка поплыла по рукам, как детонатор по цепям.
На перемене миф обрёл плоть. Я, прижавшись спиной к холодным батареям в коридоре, рассказывал сдавленным голосом, как прошлым летом, заблудившись на велосипеде, наткнулся на просеку, а за ней – на частокол. За ним – избы, из труб которых шёл не дым, а будто пар от земли. Мужики в лаптях, бабы в платах до пят. «И они молятся, – шептал я, глядя в круглые глаза Сашки и Вальки, – не иконам. Чурке деревянной. Говорят, Перуну».
Я врал, но врал вдохновенно, потому что сам почти верил. Верил не в староверов, а в возможность другого мира в трёх километрах от нашей унылой пятиэтажки. Мира без «Родной речи», без звонков, без вечного «не шали».
«Я дорогу помню. Пошли сегодня?» – спросил я, и в этом «пошли» был не вопрос, а проверка. Проверка на готовность променять тепло дома на призрачную, выдуманную мной свободу.
Четвертый урок восемь человек отсидели в состоянии предельной собранности. Мы уже переобулись в валенки и сапоги, куртки лежали на коленях. Звонок срезал тишину, как нож. Мы сорвались с мест и пулей вылетели в раздевалку, а оттуда – на школьный двор, залитый сизым зимним светом. Мы бежали, и каждый наш вздох вырывался клубом пара – будто из нас наконец-то выходила духота классов и коридоров.
Учились мы во вторую смену, так что в лес вошли в половине четвёртого. Солнце, бледное и холодное, уже клонилось к верхушкам сосен. До заката – час, не больше. Первые пятьсот метров по тропинке мы шли бодро, с энтузиазмом первооткрывателей. Потом тропинка кончилась. Начались сугробы по колено. Хруст снега под ногами из весёлого стал тревожным. Небо затянуло, и хлопья снега повалили густо, слепя, стирая следы.
Темнело не по часам, а как в ускоренной съёмке. Сосны сгущались в частокол. Когда мы вышли на замёрзшее болото – поляну, стало ясно: одного нет. Маленький, щуплый Витька отстал и потерялся. Первая волна паники, холодная и липкая, ударила в живот. «Назад!» – кто-то крикнул. Но «назад» в кромешной, двигающейся тьме, где каждый сугроб выглядел знакомым и чужим одновременно, оказалось понятием из другого измерения.
Мы шли три часа. Три часа, которые растянулись в вечность. Мы молчали. Слышали только своё дыхание, хруст веток и нарастающий в ушах вой ветра или, может, это была сирена далёкой тревоги. Я шёл первым, понимая, что веду их уже не к Перуну, а в яму. Я был не лидером, а проводником в ловушку, которую сам же и расставил.
Пока мы брели, выписывая в темноте бессмысленные круги, система уже запустила все свои протоколы. В школе, обнаружив восемь пустых парт на последнем уроке, ударили в набат. Оставшиеся в классе, почуяв вселенский скандал, с восторгом стукачей выложили всё: и про записку, и про «этого Шлепонюха»
Продавщица из ларька «У дома», где мы брали «Турбо» и «Джусифрут», подтвердила следователю: «Мальчики что-то говорили про староверов, да». А наш «потеряшка» Витька, который, оказывается, отстал в первых ста метрах и тут же побрёл домой, уже пил у бабушки чай с малиной и смачно рассказывал, как « Шлепа всех в лес повёл, а там, наверное, волки».
Мы вышли к опушке, ослеплённые внезапным светом фар и фонарей. Картина, которая нам открылась, была сюрреалистичнее любой деревни староверов. Три «уазика» милиции, грузовик с солдатами в полной экипировке, толпа родителей, учителя, завуч с перекошенным от гнева лицом, и над всем этим пронзительный, раздирающий душу плач какой-то матери. Собаки рвались с поводков. Лучи фонарей шарили по нам, выхватывая из темноты наши испуганные, перемазанные снегом лица. Мы вышли не из леса. Мы вышли на сцену самого грандиозного позора в истории нашего городка.
Итог той истории все помнят по-разному. Для родителей и учителей – это ЧП. Для класса – легенда. Для меня – первый раз когда я взял ответственность за других.
Да, мы заблудились. Да, подняли на ноги весь городишко. Но когда из темноты нас слепили фонарями и на меня набросились с вопросами, я не стал прятаться за спины других. Я шагнул вперёд, в этот круг света, и сказал то, что все и так знали: «Это я всех позвал. Я виноват».
Меня не трясло. Не было страха. Была странная, ледяная ясность. Я смотрел на плачущих матерей, на злых милиционеров и понимал: я сделал настоящее дело. Не выдуманное, а настоящее. Я не нашёл староверов, но зато нашёл кое-что важнее – границу своей ответственности. И встал на ней.
Меня, конечно, наказали. Родители всего класса запретили со мной водиться. Первый, почётный, звёздный бойкот в моей карьере. На меня клеили ярлык «невменяемого», «провокатора». Но в глазах тех семерых, что шли за мной в тот лес, я уже был не просто Колей. Я был тем, кто решился. Да, довёл до жопы. Но и вывел обратно. И не сдал никого.
Система наказала меня за самодеятельность. Но она не смогла забрать главное – ощущение, что даже в проигрыше можно сохранить себя. Не ссучиться. Не расплакаться. Не начать выгораживаться. Принять удар и держать спину прямой. Это был мой первый, детский, но уже абсолютно честный акт неповиновения с достоинством.
С тех пор я знаю: можно проиграть сражение, но сохранить лицо. Можно быть виноватым, но не быть жалким. И можно вести людей в выдуманный лес. Но если уж повёл, то будь готов вывести их обратно, даже если для этого придётся разгребать снег руками и встречать рассвет под конвоем милиции.
