А я вот этот отрывок вспомнил:

- Эсэсовцы... Конец нам,- выдохнул Сократилин, и вдруг какая-то неведомая сила выбросила его из окопа.
Сократилин бежал с поднятым карабином и кричал "ура", плохо соображая, что делает и есть ли в этом смысл. На него шел эсэсовец, держа автомат, как палку. Богдан успел выстрелить. Немец схватился за живот, сел и замотал головой. Сократилин ударил его прикладом карабина. И в ту же секунду ему показалось, что его сразила молния.
Левцов выскочил с противотанковой гранатой, размахивая ею, как булавой. Солдат, на которого он бросился, в ужасе выставил вперед руки. Левцов ударил его по голове. Немец завертелся волчком. Левцов замахнулся еще раз и уронил гранату: его сзади схватили за горло. Он попытался разжать чьи-то руки, но его сбили с ног, навалились, в лицо дыхнули таким крепким винным перегаром, что Левцова стошнило.
Младший политрук Колбаско двоих застрелил из нагана в упор. И упал, обливаясь кровью, - его ударили ножом в горло. Рукопашная шла уже по всей линии обороны. И немцы и русские дрались с яростью обреченных. Рассудок, казалось, покинул этих людей. Глухие удары, ругань, стон раненых, хрип умирающих - все смешалось. Били прикладами, кулаками, душили, кололи штыками, ножами - убивали всем, чем только можно убить. От крови стало сыро, и запах ее еще больше распалял солдат. Учитель словесности, обхватил винтовку обеими руками и держа ее над головой, устремился на унтера с крестом. Унтер увернулся и с маху ударил Попова по лицу. Попов схватился за очки и, получив второй удар по затылку, упал как подрубленный. Костомаров-Зубрилин, как мясник, забрызганный кровью, обрабатывал прикладом сбитого им с ног немца. Тот уже и не шевелился, а он все бил, бил и бил. Татарин Кугушев, прежде чем ринуться в свалку, приладил к винтовке штык. Потом выбрал жертву, по всем правилам штыкового боя атаковал ее и уничтожил. Двоих он заколол, а на третьем споткнулся. Штык застрял костях мосластого тощего эсэсовца, и он не смог его сразу вытащить. Кугушев уперся ногой в грудь немца, но выдернуть штык не успел. Удар ножа в спину свалил его к ногам убитого им же ефрейтора. Короткошеий пулеметчик орудовал одними кулаками. Кто-то сильно, словно молотом, ударил его по животу. Но ему все же удалось выпрямиться. Он схватил за горло немецкого солдата, и они рухнули на землю, покатились. Кто-то ударил пулеметчика каблуком по зубам. Губы мгновенно вспухли, изо рта хлынула кровь. Он выплевывал кровь и матерился.
- Сволочи! Ах вы сволочи! – рвал горло врага руками, по которым тоже текла теплая липкая кровь.
Могилкин сидел в окопе и все приноравливался подстрелить какого-нибудь фрица. Но когда он услышал отчаянный крик: «Помогите!» – и увидел, что на Левцова навалился здоровенный эсэсовец и душит его, Могилкина из щели как ветром выдуло. Окованным затыльником карабина Могилкин стукнул эсэсовца по голове. Немец засучил ногами, Могилкин стукнул его еще раз, и у немца обмякли руки. Могилкина ударили ножом прямо в сердце, и он умер мгновенно.

отрывок из "Железный дождь" Виктора Курочкина

Ужасные кадры передающие правду войны. У Булата Сайфуллина в повести Любовь материнская описывается такой эпизод рукопашной нашего бойца с немцем. Очень похоже. Вот почитайте.

Немецкие автоматчики уже довольно близко подползли и, чтобы остановить их, Фуад кинул перед ними пару гранат. Но сзади на них напирали другие. Рядом раздался взрыв «лимонки» и несколько осколков вскользь «чикнули» ему по каске. Федя стоял ближе к взрыву, как бы прикрывая его собой, и осколки попали ему в руку и разбили плечо. Он сполз вниз, прижимая окровавленную руку к животу. Пулемёт замолчал. Почувствовав это, немцы тут же поднялись и бросились к окопам. И до них уже оставалось чуть-чуть, всего пару десятков шагов. Фуад бросился к пулемёту, обеими руками схватил ручки пулемёта и с сумасшедшим криком путника, сорвавшегося в бездонную горную пропасть, нажал на гашетку.

— А-а-а-э-а-э-а-а! — истерично орал он, поливая свинцом наступающего врага. — Э-а-а-э-а-э-а-а! — бешено строчил он налево и направо.

Это был крик сумасшедшего человека, иногда переходивший то в визг, то в бешеный вой. Безысходный крик цепляющегося за спасительную соломинку утопающего человека. Крик дикаря или животного, пытающегося своими агрессивными звуками напугать противника. И ценой промедления каждой секунды или неверного шага — была его жизнь. Которую те, что сейчас уже подползали, хотели незаконно отобрать, не обращая внимания ни на какие правила морали, гуманности и человечности.

Враг подползал и был уже и впереди, и слева, и справа. Стальной щит пулемёта принял на себя две автоматные очереди и отозвался лязгающим металлических звуком. Упавшая справа граната взрывной волной развалила сложенную каменную стенку и подняла облако пыли перед окопами.

— И здесь пронесло, — мелькнуло у него в голове.

Но в это время, неожиданно для него, замолк пулемёт. Пулемётная лента с пустыми гнёздами для патронов повисла, а автоматчики были уже так близко, что времени на перезарядку просто не оставалось. Фуад судорожно схватил винтовку. Но не успел он её даже выставить и направить вперёд, как на него сильным ударом сверху упало что-то тяжёлое. Он опрокинулся на спину и инстинктивно стал цепляться руками за это неизвестное. Широкоплечий и небритый русый немец сидел на нём верхом и пытался заломать ему руки, чтобы ударить десантным ножом. Немец был гораздо крупнее и сильнее его, а теснота траншеи не позволяла свалить его на бок. Ослабевая от его напора и задыхаясь от придавленной груди, он продолжал цепляться за руки немца.

— Фе-дя, Федя-я-я!.. — извивался он под тяжёлым немцем, сидящим на его груди. — Федя-я! — истошно орал он, зовя на помощь.

Ему удалось схватиться за запястье правой руки фашиста, в которой тот держал нож, а другая рука уже так ослабла, что не в силах была сопротивляться и сама опустилась вниз. Здоровяк освободившейся рукой стал наносить ему беспорядочные удары в челюсть, в нос, по голове. Но в это время опустившаяся рука Фуада сама, каким-то бессознательным движением, нырнула в голенище, выхватила оттуда наган и приставила его немцу в бок. Раздался глухой выстрел и здоровяк опрокинулся ему на лицо, испуская последние отголоски дыхания.

Фуад лежал и пытался хоть немного освободиться, чтобы поглубже вдохнуть живительного воздуха. Его руки были такими бессильными, что казались ему руками младенца. Они просто не слушались его. В них не было никакой жизненной силы, чтобы как-то спихнуть этого борова с себя. Щипало глаза. Лицо заливало потом и тёплой кровью убитого немца, сердце клокотало от переизбытка адреналина, руки дрожали в какой-то предсмертной агонии, а он всё никак не мог отдышаться, и очень хотелось пить. С трудом, теряя силы, он выполз из-под убитого здоровяка в узкой траншее. Со стеклянными, широко раскрытыми глазами, схватил автомат фрица и ничего не понимая, стал палить — лишь бы вперёд. Одна за другой из его автомата вылетали очереди, а он на вытянутых руках, словно косой на лугу, водил его стволом то влево, то вправо.