(обнаружен в подвале профессора Преображенского)

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Собачье сердце» автора Михаил Афанасьевич Булгаков. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Фрагмент из оригинала

Пёс лежал в тени у кожаного дивана. За год шерсть у него на лбу снова стала густой. А в глазах, обращённых к бюсту на мраморной подставке, читалась какая-то тягучая, внимательная тоска. Словно эта собака всё ещё что-то помнила.

— М. А. Булгаков, «Собачье сердце»

Продолжение

Обнаружили меня дворник Фёдор и какая-то женщина из домкома, когда уже после всех событий разбирали подвал профессора. После облавы, если точнее. Я лежал в углу за ящиками с банками и тихо доживал своё. Как и положено собаке.

А эти записи я царапал для себя. Лапой. То есть рукой, пока она у меня ещё была. Химический карандаш всё время держал в зубах, слюна текла, бумага размокала. Но прочесть можно. Главное — оставить правду. А правда вот какая.

Записка первая. Об обратном превращении

Когда профессор и доктор снова сделали меня собакой — я помнил всё. До мелочей. И как пил водку, и как ходил на собрания, и как душил котов. Котов особенно помнил. Стыд жёг так, что хотелось выть.

Первые дни я лежал под столом в приёмной и думал: вот ведь штука — был человеком, снова стал четвероногим. И никто не догадывается, что в голове у меня мысли. Человеческие мысли в собачьем черепе.

Филипп Филиппович заходил, гладил меня и говорил:

— Ну вот, Шарик. Теперь всё будет как надо. Снова хороший пёс.

А я смотрел на него и думал: знал бы ты, профессор, что я понимаю каждое слово. И про гипофиз понимаю. И про евгенику. И про твой страх понимаю. Больше всего — страх, что всё это когда-нибудь всплывёт.

Записка вторая. О Швондере

Швондер приходил регулярно. Раз в неделю. Садился в кресло, закидывал ногу на ногу и спрашивал:

— А где же гражданин Шариков, Филипп Филиппович? Куда подевался сознательный элемент?

Профессор отвечал спокойно:

— Скончался. Воспаление лёгких.

— Тело где?

— Сожжено.

— Документы?

— Потерялись.

Швондер щурился, втягивал носом воздух. Я лежал под столом и наблюдал. Он меня не замечал.

— Мы ещё вернёмся к этому вопросу, профессор. Советская власть любит ясность.

И уходил.

А я думал: вернётся. Обязательно. Такие всегда возвращаются. У них нюх на неправильное. Я сам таким был. Помню это чувство.

Записка третья. О Зине и Дарье Петровне

Зина жалела меня. Тайком приносила косточки, чесала за ухом и шептала:

— Бедный ты, Шарик. Что они с тобой сотворили.

А я думал: сотворили — это когда из человека делают собаку. А когда из собаки делают человека — это как называется? Пожалуй, тоже не лучше. Только наоборот.

Дарья Петровна резала мне кружками краковскую колбасу. Помнила, что я её любил. Ещё в человеческом виде. Клала в миску и говорила:

— Ешь, Шарик. Ешь, несчастный.

И плакала. Может, вспоминала, как я орал на неё на кухне, когда был Шариковым. А может, жалела сразу всех — и собаку, и человека, и то странное существо, которое получилось между ними.

Записка четвёртая. О ночных размышлениях

По ночам я не спал. Лежал под столом и думал. Мысли были странные, наполовину собачьи, наполовину человеческие.

Думал о Климе Чугункине, чей гипофиз когда-то оказался во мне. Где он теперь? В аду? Или нигде? Он ведь умер, а его часть жила во мне. Потом её снова вырезали. Значит, она где-то лежит. Может, в банке в подвале. Банок там у профессора много.

Думал и о своей прежней собачьей жизни. До операции. Как бегал по дворам, как питался помоями, как дворники гоняли. Плохо было. Холодно. Голодно. Страшно. Читать далее ->

Увидел на каком-то ресурсе разночтения по поводу фразы "в пользу детей Германии", так было в фильме, а в книге, которую не читал, якобы были дети Франции*. Решил спросить у гигачата, как в написано в книге, но сначала ввел саму фразу, без вопроса. ИИ без зазрения совести выдал ответ. И ведь сложно не поверить, тем, кто не в теме.

Я каждый раз умиляюсь, как упорно это стадо «чего‑то хочет». То кружевные трусики, то нормальный смартфон, то вдруг рабочий день по ТК, а не «до последнего клиента». То они, видите ли, хотят не умирать в 40 от переработок, а получать зарплату, на которую можно не только выживать, но и жить. И всё им мало: ещё подавай внятную медицину, где лечат, а не продают услуги, и образование, которое не превращает детей в товар на рынке репетиторов. Но ведь они же свои копеечные налоги платят, совсем обнаглели.

А у людей поважнее совсем другие заботы. Как, например, продвигать свои «национальные интересы» транснациональных корпораций, у которых бюджет больше, чем у половины стран мира? Как отчитаться перед акционерами, что прибыль выросла, а расходы на этих надоедливых «граждан» снова удалось урезать? Как успеть подрасти ещё на пару строчек в списке тех, кому и так принадлежит половина богатства планеты? У всего этого есть простой принцип: чем беднее и зависимее большинство, тем спокойнее спит богатое меньшинство.

Поэтому рецепт везде примерно один. Ужесточаем законы о митингах, вводим штрафы и сроки за любую попытку громко возмутиться, от Грузии до Британии и Аргентины – вариации на тему одни и те же. Любые альтернативы – под запрет, любые независимые организации – под клеймо «иностранных агентов» или «экстремистов». На экране круглосуточно рассказываем, какие мы великие и какие ничтожные враги вокруг, чтобы никто не успел спросить, почему при такой «великой» экономике половина страны живёт впроголодь.

А чтобы люди ненароком не начали злиться на тех, кто реально принимает решения, им выдаётся удобный список тех, кого нужно ненавидеть. Мигрантов, которых сами же завозим, потому что им можно платить меньше и без прав. Соседей по подъезду, «неправильный» пол, «чужие» народы, «не такие» семьи. Всё что угодно, лишь бы не обратить внимание на владельцев корпораций, которые через лоббистов и «партии власти» пишут законы под себя, превращая государства в обслуживающий персонал для капитала.

И да, эти люди на фото с плакатами – они тоже «вечно чего‑то хотят». Кто‑то трусики, кто‑то мессенджер, кто‑то просто нормальную жизнь без унижения. Но, по большому счёту, у них уже почти не осталось выбора, куда деваться. Скажут потерпеть – потерпят, пока можно. Только есть одна неприятная деталь: когда богатое меньшинство годами уверяет, что «всё под контролем», а неравенство растёт, история обычно заканчивается одинаково и очень неожиданно для тех, кто привык относиться к людям как к стаду.