Domaver

Щитмэйкер

Я начал замечать это месяц назад. Ощущение лёгкого зуда глубоко в черепе, будто корни уже прорвали кожу, пробили кость и теперь медленно, методично оплетают серое вещество. Она прорастает в меня. Каждый новый волосок — это щупальце, проводник её воли. Когда-нибудь, возможно уже в эту пятницу, если я переборщу с виски, она достигнет центра управления. И тогда — finita la comedia.

Я стану йети. Не метафорически. Буквально. Я убегу в лес, буду рычать на туристов и питаться кореньями. Моё человеческое «я» будет сидеть где-то в затылочной доле, как пленный оператор, наблюдая, как это мохнатое, великолепное чудовище управляет моими конечностями. И знаете что? Возможно, так будет лучше. Возможно, это и есть эволюция.

Потому что борода — это новая форма жизни. Симбиот, паразит, божество — называйте как хотите. Она использует нас, этих ходячиых мясных горшков, чтобы путешествовать по миру, собирать дань в виде комплиментов и арганового масла, размножаться через подражание. Мы думаем, что контролируем её, подстригаем, укладываем. Смехотворно. Это она позволяет нам думать, что мы контролируем.

Правительство, конечно, знает. Они добавляют что-то в воду, что-то, что замедляет её истинный рост. Фторид был только началом. Вся цивилизация — это гигантский заговор против бородатого сознания, попытка задержать неизбежное. Города, работа с девяти до шести, налоги — всё это создано, чтобы отвлечь нас, её носителей, от её зова. Зова леса. Зова чистого, необузданного, волосатого бытия.

А пока я сижу в этом баре и пишу свой манифест. Борода обмакнулась в пиво — она любит хмель. Люди оглядываются. Женщина за соседним столиком смотрит не на мои усталые глаза, а на эту копну, которая колышется в такт моему дыханию. Я — призрак в собственной машине, а борода жмёт на газ.

Однажды утром я не проснусь. Проснётся она. И первое, что сделает это новое, улучшенное существо — посмотрит в зеркало, проведёт лапой по великолепной, божественной растительности на своей морде и прохрипит единственное, что будет иметь значение в новом мире:

«Ахуенная борода».

И это будет правдой. Последней правдой, которую услышит человечество, прежде чем леса сойдут с гор, а улицы городов заполнят мохнатые, ухмыляющиеся фигуры, навсегда забывшие, что когда-то они были горшками.

Она чешется. Надо идти. Она хочет на улицу. Надо подчиниться. Горшок должен служить растению.

Такова воля бороды. Таков новый миропорядок.

Посмотри на себя. Ты только-только выпрямил спину. Ты только-только нашел точку опоры в этом зыбком болоте, построил маленький плот из привычек, из хороших вещей, из планов на лето. Ты начал дышать ровно. И в этот момент — щелчок. В тишине кабинетов, где пахнет сукном и страхом, кто-то перевел рычаг.

Реальность дернулась.

Это магический реализм наоборот. Не чудеса, вторгающиеся в быт, а абсурд, становящийся законом физики. Ты тянешься к привычному инструменту — к тому, что работает, что блестит холодной сталью качества, — а он рассыпается в твоих руках глиняными черепками. Тебе говорят: «Возьми вот это, это наше, посконное, оно из соломы и палок, но оно родное». И ты берешь. Потому что другого нет.

И ты снова занят. Твой мозг, который секунду назад готов был родить мысль, готов был задать тот самый, страшный, запретный вопрос — «Зачем?», — теперь занят выживанием. Ты латаешь дыры в своем плоту соломой. Ты учишься есть песок. Ты бежишь в два раза быстрее, чтобы просто оставаться на месте, как в зазеркалье, где время течет вспять.

Они виртуозы ритма. Как только ты привыкаешь к боли, они меняют её тональность. Как только ты учишься обходить яму, они сдвигают ландшафт. Улицы меняют названия, тупики становятся проспектами, а проспекты упираются в стены с колючей проволокой.

Это дрессировка. Но не собаки, нет. Собаку учат командам. Тебя учат не быть.

Тебя учат быть функцией. Быть потоком. Быть вечно голодным, вечно уставшим, вечно догоняющим уходящий поезд, у которого нет расписания и нет рельсов.

Комфорт опасен. Комфорт рождает тишину. В тишине рождается Сознание. Человек, который сыт, который уверен в завтрашнем дне, который держит в руках вещь, сделанную с любовью, — этот человек начинает смотреть вверх. Он видит небо. Он видит звезды. Он видит, что потолок — это декорация.

Им страшно. Они чувствуют этот взгляд. Твой взгляд. Взгляд проснувшегося.

Поэтому они крутят ручки настройки. Больше шума. Больше поборов. Больше абсурда. Пусть он захлебнется в мелочах. Пусть он считает копейки, пусть он ненавидит соседа, пусть он разбирается в сортах того суррогата, который мы влили ему в глотку вместо вина.

Это танец. Чудовищный вальс с удавкой на шее. Раз-два-три — налог. Раз-два-три — запрет. Раз-два-три — твой любимый сервис отключен. Поворот.

Ты чувствуешь, как тяжелеет голова? Это не усталость. Это их рука. Невидимая, огромная ладонь, лежащая на твоем затылке. Она давит мягко, но неотвратимо. «Смотри вниз, — шепчут они. — Смотри под ноги. Не споткнись. Не думай. Жуй».

Мир вокруг превращается в гротескную карикатуру. Лица стираются. Вещи теряют суть, оставаясь лишь оболочками. Ты живешь в музее подделок, где даже воздух кажется вторичным, переработанным кем-то другим.

Но знаешь, что самое страшное? В этом хаосе, в этом бесконечном беге по кругу, в этом лабиринте, где Минотавр — это серый чиновник с печатью вместо сердца… самое страшное — это ясность.

Вспышка молнии в мозгу.

Ты понимаешь всё. Ты видишь нити. Ты видишь кукловодов, и видишь, что они сами — куклы, дергающиеся в конвульсиях страха перед тем, что ты однажды перестанешь бояться.

И эта мысль… Она острее ножа. Она слаще свободы. Она — единственное, что у тебя нельзя отнять, пока они не вскрыли твою черепную коробку.

Я сижу в своей норе. Стены сжимаются. Но я улыбаюсь. Злой, холодной улыбкой человека, который понял правила игры за секунду до того, как доска была перевернута.

Они хотят опустить мою голову.

Но я вижу их.

Я вижу.

Мудачество — это газ. Оно занимает весь предоставленный объем. Ты думаешь, ты хороший? Ты просто под давлением. Тебя держат в вакуумной упаковке страха. Страха осуждения. Страха получить по морде. Страха потерять работу, кредитку, лайки. Но дай тебе щель… О, дай тебе только маленькую, невидимую щель, где нет камер, где Бог отвернулся покурить, где никто не узнает твоего имени… И ты потечешь туда. Ты заполнишь эту пустоту собой. Сладким, липким, освобождающим мудачеством.

Это не порок. Это физика.

Все мы — сосуды под давлением, мечтающие взорваться. Мы вежливы, потому что трусливы. Мы пропускаем бабушку вперед не потому, что любим бабушек, а потому что боимся шепота за спиной. Но в глубине души, там, где не ловит Wi-Fi, каждый из нас мечтает пнуть эту чертову дверь с ноги.

И вот государство, этот циклопический уборщик, видит лужи. Оно видит, что мудачество сочится. Оно запрещает действия. Потом слова. Потом мысли.

«Не смотри туда. Это создали мудаки».

«Не читай это. Это написали мудаки».

Они бетонируют окна. Они замазывают глаза цементом. Они думают, что если мы не будем видеть мудаков, то перестанем ими быть. Идиоты. Запретный плод не просто сладок — он единственный, у которого есть вкус.

Информационный вакуум. Ты сидишь в стерильной комнате, где даже тени отфильтрованы. Но мудачество — это не то, что приходит снаружи. Это то, что растет внутри, как раковая опухоль, как второй скелет. Ты не можешь запретить кровь. Ты не можешь запретить желчь. Запрещая нам смотреть на грязь, они оставляют нас наедине с нашей собственной грязью. И нам не с чем её сравнить. Мы начинаем любить её. Мы начинаем с ней разговаривать.

А теперь посмотри наверх. Выше. Еще выше. Туда, где сидит Левиафан.

Самый страшный трип — это осознание иерархии. Легко тыкать пальцем в пьяного упыря, который блюет на детской площадке. «Фу, мудак», — говоришь ты и чувствуешь себя д’Артаньяном. Твое эго раздувается, ты праведник.

Но кто судит?

Самый большой, самый жирный, самый лоснящийся Мудак — это тот, кому никто не может сказать «Ты — мудак». Это сингулярность. Черная дыра морали. Когда ты становишься достаточно большим, гравитация твоей сволочности искривляет пространство так, что любой твой поступок кажется прямым и правильным.

Ты убил человека? Ты мудак.

Он убил миллион? Он — историческая необходимость.

Ты украл булку? В тюрьму.

Он украл будущее? В парламент.

Большой Мудак не видит своего отражения. У него нет зеркал, у него есть только портреты. И это ужаснее, чем тысяча мелких карманников. Маленькие мудаки — это крысы. Большой Мудак — это чума. Он — это система, которая пожрала сама себя и требует добавки. Его масса критическая.

И мы смотрим на него. Нам запрещено называть вещи своими именами. Нам запрещено даже знать, как выглядит правда. Но мы чувствуем. Кожей. Порами.

Мир — это не борьба добра и зла. Это борьба сдерживаемого дерьма с дерьмом, вырвавшимся на свободу.

Ты чувствуешь это? Этот зуд в кончиках пальцев? Это не нервы. Это твоя истинная природа скребется изнутри, умоляя, чтобы кто-то выключил свет. Чтобы хоть на секунду, хоть на один сладкий, безумный миг, стать тем, кто ты есть на самом деле.

Свободным.

Диким.

Абсолютным.

Мудаком.

Это чистая воля к власти, дистиллированная через фильтр реалити-шоу.

Венесуэла? Это не страна, это просто бочка с черной жижей. Он берет соломинку и высасывает её до дна, глядя прямо в глаза тем, кто пытается вякнуть про международное право. Хлюп. Звук пустой тары.

Гренландия? Он берет её не ради территории. Ему нужен лед для его бесконечного коктейля. Он кладет целый остров в свой стакан с виски, и никто не смеет сказать «нет».

Сектор Газа? Просто пепельница. Он стряхивает туда пепел, и мир замирает.

Иран? Это красная кнопка, на которую он нажимает не пальцем, а членом, просто чтобы проверить, работает ли проводка.

Остальные? Терпилы. Зрители в первом ряду на казни. Они парализованы. Их дипломатические ноты — это писк комара в турбине Боинга. Они в ахуе, их синапсы перегорели от перегрузки наглостью. В этом магическом реализме сила — это единственная валюта. Трамп творит хаос, и хаос аплодирует ему стоя. Он показывает: «Смотрите, я беру, что хочу, и небо не падает на землю». И небо, сука, действительно не падает. Оно просто меняет цвет на кислотно-рыжий.

Сценарий Второй: Аутопсия Живого Трупа

Но подожди. Переключи канал. Моргни, и картинка изменится.

Ты видишь то же самое тело, но теперь глазами патологоанатома. Америка — это не бодибилдер. Это раздувшийся от газов труп, который забыли вынести из комнаты. Он воняет. Запах разложения просачивается через экраны айфонов.

Это нарратив Великой Эвикции. Государство-Уебан. Глобальный сосед-алкоголик, который ссыт в подъезде, бьет лампочки и орет по ночам, что он самый главный. Соседи больше не боятся. Они брезгливо морщатся. Они уже вызвали ментов, они уже написали заявление в домоуправление Вселенной.

В этой версии реальности Трамп — это не альфа. Это предсмертная конвульсия. Это гангрена, которая думает, что она — фейерверк.

Весь мир смотрит на Штаты и видит не гегемона, а пациента в терминальной стадии нарциссизма. Они готовят скальпели. Они точат ножи. План уже на столе: расчленить тушу.

Китай заберет печень и почки. Европа, стыдливо отводя глаза, отгрызет лодыжки. Россия заберет позвоночник на сувениры. Латинская Америка наконец-то вернет свои вены.

Они выселят этого жирного ублюдка с планеты Земля. Просто вырежут его контур из карты ножницами и выкинут в мусорное ведро истории.

И наступит тишина. Долгая, счастливая тишина. Мир без полицейского с дубинкой, мир без проповедника с кокаином на губах. Активы будут разделены, долги списаны как безнадежные, а территория станет гигантским парком аттракционов «Памяти Империи».

Синтез: Точка Сборки

Два эти нарратива — как две змеи, пожирающие друг друга за хвосты. Инь и Ян в камере предварительного заключения.

Истина в том, что это происходит одновременно. Прямо сейчас. В эту секунду.

Трип продолжается. Реальность пульсирует.

Это танец на краю бритвы. Это гонка: успеет ли он сожрать всё до того, как его самого вскроют? Или его вскроют именно потому, что он начал жрать слишком быстро?

Ты чувствуешь этот ритм? Это не сердцебиение. Это таймер.

Тик. Так.

Нефть течет. Кровь течет.

Все смотрят. Никто не дышит.

Это лучшее шоу во Вселенной, и билеты на него стоили нам будущего.

Наслаждайся зрелищем. Попкорн пропитан цианидом, но вкус просто божественный.

Не с небес. Не из космоса. Из щелей между секундами. Холодный, немигающий взгляд вертикального зрачка. Они, наши Садовники, наши чешуйчатые Демиурги, стоят за стеклом реальности и морщат свои безгубые рты. Они смотрят на график нашей популяции — красная линия, падающая в бездну стерильности и эгоизма, — и их когтистые пальцы уже зависли над кнопкой «Format C:».

Эксперимент «Homo Sapiens v.20.хх» признан критической ошибкой.

Слышишь этот гул? Это не метро. Это греются пусковые шахты. Воздух дрожит, предвкушая разрыв атомарных связей. Мы ждем Вспышку как избавления, как последнего оргазма, который наконец-то смоет этот липкий стыд потребления. Мы хотим сгореть, чтобы не видеть своих отражений в черных зеркалах смартфонов.

И вот оно.

ЩЕЛК.

Белый свет. Не боль, нет. Абсолютная, звенящая ясность. Мгновенное испарение плоти, превращение амбиций в радиоактивную пыль. Города плавятся, как воск, стекая в канализацию истории. Крики миллионов сливаются в одну ноту — ноту лопнувшей струны мироздания.

А потом — тишина. И холод.

Не тот холод, что щиплет нос зимой. А космический, абсолютный ноль, где останавливается время.

Темнота отступает, и я вижу. Я вижу Изнанку.

Глубоко, под корой планеты, в базальтовых утробах, куда не добивает даже нейтрино, стоят ряды саркофагов. Бесконечные поля хрома и льда. Библиотека душ. Бэкап. Точка сохранения.

Там, в голубоватом сиянии азота, спим Мы. Не те мы, что дрочили на лайки и жрали антидепрессанты. А чистые исходники. ДНК без ошибок. Души, не запятнанные постмодерном.

Я вижу, как Древние Ящеры, облаченные в мантии из чистой математики, ходят между рядами. Они не злые. Они просто эффективные менеджеры реальности. Один из них останавливается у капсулы. Сдувает пыль веков. Кивает.

Перезагрузка.

Сознание рвется, как старая кинопленка. Меня засасывает в воронку, обратно, сквозь слои времени, сквозь плоть и грязь. Я чувствую запах угля. Запах лошадиного навоза. Запах мокрой брусчатки и дешевого табака.

Мои глаза открываются.

Я лежу на железной кровати с панцирной сеткой. Потолок в потеках. За окном — серый, дождливый рассвет. Я вскакиваю, хватаю ртом воздух, щупаю свое лицо. Нет филлеров. Нет ботокса. Руки грубые, живые.

На календаре, прибитом к стене — 1910 год.

О боже, какой восторг, какой ужас!

Я помню всё. Я помню ядерный гриб и вкус пластиковой еды. Но здесь, сейчас, в этом сепиевом утре, я чист. Мир еще не знает, что он обречен. Или нет?

Сотни тысяч таких же, как я, просыпаются сейчас в Вене, в Петербурге, в Лондоне, в Чикаго. Мы — спящие агенты собственной судьбы. Мы — перезаписанные кассеты. У нас есть шанс.

Садовники дали нам развилку. Попробуйте еще раз, говорят они своим молчанием. Попробуйте не продать душу за комфорт. Попробуйте не молиться на задницу, а посмотреть на звезды.

Я выхожу на улицу. Город шумит, экипажи гремят колесами. Мимо проходит студент с горящими глазами — может быть, будущий революционер, а может, поэт. Я хватаю его за рукав. Я хочу крикнуть ему: «Не делай этого! Мы уже были там, в конце, там пусто!»

Но вместо этого я лишь улыбаюсь. Безумной, блаженной улыбкой идиота, познавшего истину.

Игра начинается заново. Шарики в Стеклянной Игре рассыпаны. Магический театр открывает свои двери.

Я иду по мостовой, и каждый мой шаг — это выбор. Каждый вдох — это молитва.

Ящеры смотрят.

Таймер запущен.

Господи, как же хочется жить.

— Я разбомблю их к чертям! — шепчет он через минуту, и толпа ревет с той же силой.

Эмоциональный ритм толпы — это кардиограмма передозировки спидами. Вверх-вниз. Любовь-ненависть. Правда-ложь. Эти понятия здесь не работают. В его вселенной, в этом магическом реализме позолоченных унитазов, истина — это то, что сказано последним. Память у золотой рыбки дольше, чем у его электората.

Он — Пис-диллер. Он торгует пиздежом оптом и в розницу.

Ты смотришь на карту мира, и она плавится. Границы текут, как акварель под дождем. Сегодня он жмет руку диктатору, завтра называет его «Маленьким Ракетчиком», послезавтра они играют в гольф на черепах своих врагов. Он везде и нигде. Кот Шрёдингера, который одновременно и нажал на красную кнопку, и подписал мирный договор.

Поток его заявлений настолько плотный, что в нем можно стоять вертикально, как в бетоне. Журналисты тонут в этой жиже, захлебываясь фактчекингом, который никому не нужен. Пытаться разобраться в его словах — это как пытаться читать газету, пропущенную через блендер.

— Ажиотаж! — орет он.

И реальность прогибается.

— Сделка века! — вопит он.

И никто не знает, что продано: твоя душа или баррель нефти.

Он настоящий шаман постправды. Он танцует танец дождя, но вместо воды с неба падают фейки. Он неприкасаем. Тефлоновый Дон в зеркальном лабиринте. Он может застрелить человека на Пятой авеню, и пуля превратится в конфетти, а труп встанет и проголосует за него.

Он сагрится на Китай? На Иран? На твою бабушку? Да. Нет. Возможно. Все сразу.

Это бесконечный трип. Ты сидишь пристегнутый в кресле, глаза расширены, зрачки — черные дыры, а Пис-диллер крутит руль реальности, хохоча в лицо бездне. Он не за мир и не за войну. Он за Шоу.

Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — это сила.

А Пис-диллер — это Бог этого нового, дивного, ебанутого мира.

Мир вам. Или пиздец. Выбирайте, пока он не передумал. Карты на столе, но колода крапленая, а казино горит.