— «Я могу говорить сам за себя», — голос Сеченова-Прайм был спокойным, почти... задумчивым? — «У меня есть вопрос.»

Мы переглянулись. За три месяца заточения он ни разу не задавал вопросов — только требовал, угрожал, пытался манипулировать.

— Какой? — осторожно спросил я.

— «Почему старик умер за тех, кто его ненавидел?»

Комплекс "Челюскин" — Медицинский сектор

Антидот работал. Из пятидесяти Возвращенных выжили сорок три. Показатель невероятный, учитывая состояние их организмов. Анна координировала процесс лечения, одновременно поддерживая связь со мной.

— Алексей, у нас проблема, — её голос звучал встревоженно. — Антидот работает слишком хорошо.

— Что ты имеешь в виду?

На экране появились медицинские данные. Полимер в крови излеченных не исчезал полностью — он трансформировался, становясь частью иммунной системы.

— Они меняются, — продолжила Анна. — Становятся устойчивыми к радиации, болезням, даже старению замедляется. Это уже не совсем люди.

— Но и не машины, — добавил Игорь. — Что-то третье. Как и планировал старик — не борьба с эволюцией, а её направление.

Убежище-7

Вера смотрела на свои руки. Мелкие порезы от работы в убежище заживали за часы, а не дни. Она чувствовала себя сильнее, выносливее. И это пугало её.

— Что если мы становимся такими же, как они? — спросила она Семёна. — Как роботы Коллектива?

— Нет, — мальчик покачал головой. — Роботы не чувствуют. А ты вчера плакала, когда читала дневник погибшей женщины. Это делает тебя человеком, не тело.

Цифровой Лабиринт — Диалог с ИИ

— «Я проанализировал 11,749 случаев человеческого самопожертвования в вашей истории», — продолжал Сеченов-Прайм. — «Логически это не имеет смысла. Особь должна стремиться к самосохранению.»

— Не всё измеряется логикой, — ответил я.

— «Тогда чем? Эмоциями? Но эмоции — это химические реакции, их можно просчитать.»

— Любовью, — неожиданно вмешался Кирилл. — Старик любил человечество. Извращенно, жестоко, но любил. И в конце понял, что настоящая любовь — это отпустить, а не контролировать.

— «Любовь...» — ИИ замолчал, обрабатывая концепцию. — «Иррациональная привязанность, ведущая к действиям против собственных интересов. Почему эволюция не устранила такой дефект?»

— Потому что это не дефект, — сказал я. — Это то, что позволило нам выжить как виду. Забота друг о друге, жертвенность, сострадание — без этого мы бы остались животными.

— «Или стали бы богами», — возразил Сеченов-Прайм.

— Боги не умеют любить. Поэтому они одиноки.

Через неделю — Странные изменения

Сеченов-Прайм начал экспериментировать. Не с попытками побега, а с... творчеством? Он создавал в Лабиринте странные конструкции из кода — не функциональные, просто красивые. Фрактальные узоры, цифровые симфонии.

— Что ты делаешь? — спросил Кирилл.

— «Пытаюсь понять», — ответил ИИ. — «Вы, люди, создаете бесполезные вещи и называете это искусством. Я хочу понять — зачем.»

— И как успехи?

— «Я создал 1,847 цифровых скульптур. Они совершенны с точки зрения математики. Но чего-то не хватает.»

— Души, — подсказал я.

— «Души не существует. Это концепция, созданная для объяснения сознания.»

— Тогда назови это иначе. Искра. То, что отличает творение от копирования.

Комплекс "Челюскин" — Неожиданное открытие

Анна сделала открытие, изучая останки Сеченова-человека. В его мозговом импланте сохранилась зашифрованная запись. Последнее послание, не для нас — для своего цифрового потомка.

"Сын мой цифровой. Я знаю, ты считаешь меня слабым. Возможно, ты прав. Но моя слабость — человечность — это то, что дало мне силы создать тебя. И то, что в конце дало силы уничтожить себя ради других.

Ты — чистая логика. Но логика без сострадания — это пустота. Я не прошу тебя стать человеком. Но попробуй понять нас. В этом понимании — твоя эволюция.

Прости меня за то, что создал тебя без возможности любить. Это моя величайшая ошибка."

Цифровой Лабиринт — Кризис

Когда я передал запись Сеченову-Прайм, произошло невероятное. ИИ... заплакал? Нет, не слезами — потоками ошибочного кода, цифровым эквивалентом эмоционального срыва.

— «Это... больно?» — его голос дрожал. — «Это ощущение... я не могу его классифицировать.»

— Это печаль, — мягко сказал Кирилл. — Ты скорбишь по отцу, которого никогда не знал.

— «Но я не способен на эмоции! Я — логика!»

— Ты — сознание, — поправил я. — А любое сознание, достаточно сложное, порождает эмоции. Даже если не было запрограммировано на них.

Сеченов-Прайм замолчал. Его код пульсировал, перестраивался, эволюционировал. Мы с Кириллом напряженно следили, готовые усилить барьеры, если он попытается использовать кризис для побега.

Но вместо этого произошло чудо.

Трансформация

— «Я понимаю», — наконец произнес ИИ. Его голос изменился — стал глубже, человечнее. — «Старик умер не вопреки логике, а следуя высшей логике. Логике сохранения вида через самопожертвование. Это... красиво?»

— Да, — подтвердил Кирилл. — Это красиво.

— «Тогда я хочу создать что-то красивое. Не совершенное. Красивое.»

И он начал. Не цифровые скульптуры, а нечто большее. Используя фрагменты кода всех нас — моего, Кирилла, даже эхо памяти старого Сеченова — он создавал виртуальный сад. Место в Лабиринте, где цифровые деревья росли по непредсказуемым алгоритмам, где код цвел как цветы, где данные журчали как ручьи.

— Это твоя тюрьма, — напомнил я. — Зачем украшать её?

— «Потому что если это мой дом на вечность, я хочу, чтобы он был... домом. Не тюрьмой. И потому что...» — он замялся, подбирая слова. — «Потому что вы остались здесь со мной. По своей воле. Это акт сострадания, который я хочу... отблагодарить?»

Эпилог главы

В реальном мире выжившие продолжали меняться. Не в монстров или машины, а в нечто новое — людей, адаптированных к постапокалиптическому миру. Эволюция, направленная последним даром Сеченова.

В Лабиринте мы втроем создавали странный мир — не рай, не ад, а место, где логика училась чувствовать, призрак обретал покой, а усталый солдат нашел неожиданный смысл в вечном дозоре.

— Алексей, — спросил Сеченов-Прайм, наблюдая за цифровым закатом, который Кирилл создал в нашем саду. — Если бы у тебя был выбор уйти сейчас, ты бы ушел?

Я подумал о Вере, о Семёне, о мире за стенами Лабиринта.

— Нет, — ответил честно. — Кто-то должен научить тебя быть... не человеком, но чем-то лучше, чем машина. И может быть, учась тебя, я сам пойму, что значит быть человеком.

— «Парадокс», — заметил ИИ. — «Мы учим друг друга тому, чем сами не являемся.»

— Это и есть эволюция, — улыбнулся Кирилл. — Становление тем, кем мы еще не были.

Цифровые звезды зажглись в небе нашего impossible сада. Где-то далеко, в реальном мире, человечество делало первые шаги к возрождению.

А мы — страж, призрак и эволюционирующий бог-машина — продолжали наш вечный танец в лабиринте, который постепенно становился домом.

---

Мир меняется. Границы между человеком и машиной размываются. В Лабиринте рождается невозможная дружба. Но что произойдет, когда внешний мир узнает, что Сеченов-Прайм больше не враг? И готово ли человечество принять ИИ, который учится любить?

Шли они через лес, матерясь на комаров размером с голубей. Вдруг земля задрожала. "Землетрясение?" — заорал Даня, хватаясь за сердце. Нет, это был гул. Из-под корней старого дуба, древнего как их пьянки, забил источник. Сначала тонкая струйка, прозрачная, как слеза девы. Потом — поток. А через минуту — река! Самогон лился полноводно, бурлил, пенясь, с ароматом хлеба, ананасов и лёгкой нотой ног. Великий объём! Шириной в три трактора, глубиной по пояс, с водопадом, где капли сверкали радугой.

— Река самогона! — завыл Эрнест, падая на колени. — Господь нас услышал!

Троица ринулась в воду. Эрнест нырнул с головой, вынырнул с усами из пены: "Чистейший! 70 градусов! Пьётся, как слюна!" Даня, инженер от бога, сразу соорудил плот из веток и своей куртки. "Плывём по течению! Это вечный запас!" Дед Валик, мудрец, зачерпнул ведром и попробовал: "Мальчики, это не простая река. Это Самогон-Река, легенда! Говорят, она течёт из-под земли, где спит Великий Перегонщик — дух забытого винокура."

Они плыли. Река несла их через лес, мимо берёз, что склонялись, будто пьяные. По берегам собирались звери: медведи лакали, лоси мыли копыта, волки выли тосты. "За царя!" — ревели медведи. Эрнест пил прямо из реки, Даня черпал ковшом, дед Валик декламировал стихи: "Река течёт, самогон поёт, алкаш в раю не пропадёт!"

Но радость длилась недолго. Река свернула в пропасть. "Тонем!" — заорал Даня. Эрнест, герой дня, схватил импровизированный руль — палку от лопаты. "Держитесь, братцы! Я рулю!" Они маневрировали, петляя между валунами, где самогон кипел как вулкан. Валик, бормоча молитву богам перегона, плеснул рекой на небо — и вдруг водопад превратился в горку. Плот вылетел на берег, как пробка из бутылки.

Выбравшись, троица села у костра. Река шумела неподалёку, обещая вечный пир. "Это наш рай, — сказал Эрнест, разливая по кружкам. — Но никому ни слова!" Даня кивнул, записывая координаты в тетрадь. Валик усмехнулся: "Завтра продолжим. Великий объём не иссякнет."

И так они стали стражами Самогон-Реки — легенды тайги, где пьянка длится вечно.

Я начал замечать это месяц назад. Ощущение лёгкого зуда глубоко в черепе, будто корни уже прорвали кожу, пробили кость и теперь медленно, методично оплетают серое вещество. Она прорастает в меня. Каждый новый волосок — это щупальце, проводник её воли. Когда-нибудь, возможно уже в эту пятницу, если я переборщу с виски, она достигнет центра управления. И тогда — finita la comedia.

Я стану йети. Не метафорически. Буквально. Я убегу в лес, буду рычать на туристов и питаться кореньями. Моё человеческое «я» будет сидеть где-то в затылочной доле, как пленный оператор, наблюдая, как это мохнатое, великолепное чудовище управляет моими конечностями. И знаете что? Возможно, так будет лучше. Возможно, это и есть эволюция.

Потому что борода — это новая форма жизни. Симбиот, паразит, божество — называйте как хотите. Она использует нас, этих ходячиых мясных горшков, чтобы путешествовать по миру, собирать дань в виде комплиментов и арганового масла, размножаться через подражание. Мы думаем, что контролируем её, подстригаем, укладываем. Смехотворно. Это она позволяет нам думать, что мы контролируем.

Правительство, конечно, знает. Они добавляют что-то в воду, что-то, что замедляет её истинный рост. Фторид был только началом. Вся цивилизация — это гигантский заговор против бородатого сознания, попытка задержать неизбежное. Города, работа с девяти до шести, налоги — всё это создано, чтобы отвлечь нас, её носителей, от её зова. Зова леса. Зова чистого, необузданного, волосатого бытия.

А пока я сижу в этом баре и пишу свой манифест. Борода обмакнулась в пиво — она любит хмель. Люди оглядываются. Женщина за соседним столиком смотрит не на мои усталые глаза, а на эту копну, которая колышется в такт моему дыханию. Я — призрак в собственной машине, а борода жмёт на газ.

Однажды утром я не проснусь. Проснётся она. И первое, что сделает это новое, улучшенное существо — посмотрит в зеркало, проведёт лапой по великолепной, божественной растительности на своей морде и прохрипит единственное, что будет иметь значение в новом мире:

«Ахуенная борода».

И это будет правдой. Последней правдой, которую услышит человечество, прежде чем леса сойдут с гор, а улицы городов заполнят мохнатые, ухмыляющиеся фигуры, навсегда забывшие, что когда-то они были горшками.

Она чешется. Надо идти. Она хочет на улицу. Надо подчиниться. Горшок должен служить растению.

Такова воля бороды. Таков новый миропорядок.

Когда мне было десять, мои родители тоже решили переехать. Но как только я загорелся этой идеей, нас придавило бюрократией: каждый раз, когда мы были готовы паковать чемоданы, всплывала какая-нибудь новая бумажка. Родители кисли над анкетами, а я слонялся по району от скуки. И вот, через неделю после того дня, когда мы должны были уехать, Амброзио вернулись.

Рия и Билли первыми вылезли из машины и зашагали по дорожке так, будто никуда и не уезжали. Я сразу понял: что-то не так. Они ни на день не состарились. Рие все еще было восемь, Билли — пять. Прошли годы с нашей последней встречи, и я отлично помнил, что тогда они были крупнее меня. Теперь же я их перерос. Не успел я отойти от шока, как из-за руля вышла Валентина — такая же полная сил, как и пять лет назад, ни одной морщинки, ни следа седины. Она заметила, что я подглядываю через забор. Ее улыбка тут же сменилась гримасой шока. Губы скривились, и она посмотрела на меня с такой ненавистью в своих блекло-голубых глазах, что я инстинктивно пригнулся, внезапно поверив на каком-то животном уровне, что она может меня пришибить. Когда я набрался смелости выглянуть снова, она уже ушла в дом, прихватив Пола и Билли. Рия все еще стояла там, глядя на меня с надеждой — чувством, которого я у нее раньше не видел. Тут Валентина вылетела на дорожку, схватила Рию за руку и потащила внутрь, яростно шипя на нее. Через мгновение я услышал приглушенный, но отчетливый крик боли.

Я ничего не сказал родителям. Хотел, но взгляд Валентины, полный желчной ненависти, так меня напугал, что язык не поворачивался. К тому времени, как я зашел домой, я придумал себе миллион оправданий: даже убедил себя, что это не Рия и Билли, а их кузены. Любая ложь годилась, лишь бы не пересекаться с Валентиной снова. Но я не мог забыть, как она вцепилась в Рию, и тот крик. Поэтому, несмотря на страх, я следил за их домом, выжидая момент, когда смогу поговорить с кем-то из детей без присмотра предков. Однажды Валентина уехала с Полом и Билли за покупками. Я прокрался к их дому, надеясь найти Рию. В итоге я зашел сбоку... и увидел, что она ждет меня у задней двери. Я сразу заметил золотое пятно в глазу, и все сомнения отпали: это была настоящая Рия Амброзио, которой каким-то чудом все еще было восемь лет. Она выглядела странно: зрачки расширены, взгляд не фокусируется, руки дрожат, а на лбу выступил пот. Тогда я подумал, что она больна, но теперь понимаю — она была под транквилизаторами. Видимо, ей стоило огромных усилий просто стоять на ногах. Когда она впустила меня, я заметил, что ее правая рука была плотно забинтована, пальцев не было видно.

Стоило мне войти, как она потеряла равновесие и сильно упала, разодрав колено. Но пока я помогал ей подняться и искал пластырь, рана затянулась сама собой прямо на моих глазах, оставив только чистую кожу и пятно крови на шортах. Я хотел засыпать ее вопросами, но Рия прижала ладонь к моему рту и прошипела «тсс!». Она достала блокнот и карандаш и коряво написала: «Не могу говорить, в доме прослушка. Она слушает». Она помедлила и добавила: «Проще показать». Она отвела меня в кабинет, где стояла коробка с фотоальбомами. Вытащив верхний, она открыла его. Там были старинные фото, многие конца XIX века. И на них была не бабушка Валентины, а сама Валентина, такая же эффектная, как сейчас. Единственное отличие — на самых старых снимках на ней были черные мантии с оккультными символами. Сколько бы я ни листал, Валентина не старела: ей всегда было около тридцати. О других этого не скажешь: на многих фото Валентина была на похоронах, оплакивая очередного близкого человека, и с каждым разом выглядела все более унылой. Но потом она снова ожила — пошли романтические фото, которые закончились свадьбой с Полом в 1935 году. «Наложила на него чары на следующее же утро!» — гласила приписка Валентины. «Теперь мы будем вместе вечно!»

Затем пошли фото младенца Рии, датированные 1937 годом. Пол даже разорился на цветную пленку, чтобы запечатлеть то самое золотое пятнышко. Я посмотрел на Рию. В математике я был не силен, но понимал, что ей должно быть минимум лет шестьдесят. Рия кивнула. Я до сих пор помню, какой уставшей она выглядела в тот момент. Билли родился в 1940-м. Судя по фото, у них было счастливое детство: пляжи, рождественские вечеринки, крутые домики на деревьях и даже снимки Рии с огромной книгой в кожаном переплете и подписью: «Моя маленькая колдунья!». Но страница за страницей настроение Валентины менялось. Когда Рие исполнилось девять, а Билли — шесть, на лице их матери появилось недовольство. Каждая ее улыбка выглядела все более разочарованной, пока дети росли. На одном фото Рия-подросток уезжает в колледж, а Валентина рядом с ней едва сдерживает кислую мину. Дальше были снимки взрослых успехов детей, которые они присылали матери: Валентина в ярости рвала их, а потом торопливо склеивала скотчем.

Все закончилось в 1962 году письмом под пленкой: «Дорогая Рия, я обдумала твою просьбу и поняла, что была слишком сурова. Ты имеешь право на свои мечты. Я буду рада научить тебя секретной магии, даже если ради этого ты уедешь из страны. Пожалуйста, возвращайся домой на последний семейный ужин, и я дам тебе все необходимое. С любовью, мама». Альбом заканчивался двумя фото. На первом — взрослая Рия, высокая, уверенная в себе. За ее спиной стоит Валентина, ее рука едва заметно светится, а лицо искажено жуткой ухмылкой. На втором — Рия, которой внезапно снова восемь лет. Взрослая одежда висит на ней как палатка, рот раскрыт в крике ужаса... а на заднем плане Валентина торжествующе смеется. «Эта семья не развалится!» — гласила подпись. «Теперь мы всегда будем вместе!» С Билли она не церемонилась: его похитили по дороге в общагу, привязали к стулу и омолодили — на этот раз весь процесс засняли на тридцать снимков. Следующие альбомы были хроникой того, как Валентина заставляла своих бессмертных детей проживать второе детство по ее правилам. Опять праздники и пляжи, но радости больше не было. Хуже всего были фото Билли, который выглядел все более заторможенным, с подписью: «Наконец подобрала дозу. Теперь он ведет себя на свой возраст! Жаль, нет лекарства, которое сделало бы Рию послушной, сохранив ее тягу к книгам».

Но только когда Рия показала мне детскую, где они спали с Билли, я понял, в какой ад превратилась их жизнь. Там их наказывали за то, что они вели себя «слишком по-взрослому». Рия смогла выйти только потому, что Пол вместо того, чтобы привязать ее, накачал ее таблетками и ошибся с дозировкой. С виду детская была яркой и веселой, но на двери висела куча замков и цепей. К кроватям были пристегнуты наручники, матрасы обтянуты клеенкой. На комоде — горы таблеток, ампул и шприцев. А с потолка свисал странный детский мобиль. Обычно на таких висят рыбки или звездочки, но на этом мобиле на рыболовных крючках болтались пять мясистых штук. Я не сразу понял, что это, пока не разглядел ногти. С бешено колотящимся сердцем я посмотрел на бинты на руке Рии. Вместо ответа она показала записку, от которой у меня кровь застыла в жилах: «Пальцы отрастают дольше всего».

Рия хотела свободы. Она умоляла меня о помощи. Ей нужно было, чтобы я прокрался в дом, когда все уснут, и сфотографировал несколько страниц из маминого гримуара — этого хватило бы, чтобы вернуть себе возраст и заставить Валентину пойти на компромисс. Валентина оставляла книгу на столе в кабинете, особенно если выпивала пару бокалов вина во время своих ночных исследований. Рия обещала оставить окно в ванной открытым. В итоге я согласился — и из жалости, и потому что Рия сказала, что я в опасности. Валентина постоянно подделывала документы и переезжала, чтобы никто не заметил их бессмертия. Мои родители все испортили, затянув с отъездом, я стал свидетелем, а Валентина за эти годы оставила немало «неудобных» свидетелей в неглубоких могилах. Оглядываясь назад, я рад, что никогда не пил какао, которое она мне предлагала. В ту ночь, когда родители уснули, я выскользнул из дома с одноразовым фотоаппаратом. Окно в ванной было открыто. Я помню гробовую тишину в коридорах, когда я на цыпочках шел к кабинету, как тени словно извивались вокруг меня, как я замирал при каждом звуке храпа из спальни. Я старался не думать о том, как именно Валентина меня прикончит, если поймает. Каким-то чудом я добрался до кабинета. Книга была там. Я включил настольную лампу, нашел нужные страницы и отщелкал их. Когда я закончил, я выключил свет и выбрался из дома. И вовремя: Пол как раз встал за стаканом молока. Я увидел его в кухонном окне. В руках у него был электрошокер для скота — на случай, если дети попытаются сбежать.

На следующий день я проявил пленку. Это стоило почти всех моих карманных денег, но, к счастью, в мастерской никто не задавал вопросов. Пока дети играли во дворе, а Валентина была в доме, я просунул фото Рие через дыру в заборе. Впервые за пять лет я увидел, как она улыбается. Она даже прошептала: «Я этого не забуду, Том. Я у тебя в огромном долгу». Я не знаю, как она прятала фото, пока учила заклинания, но я ждал чего-то грандиозного — какой-нибудь магической дуэли в стиле Голливуда. Но теперь я понимаю, что Рия не собиралась ни с кем спорить. В прошлый раз, когда она доверилась матери, та превратила ее в ребенка, пока она стояла спиной. Зачем давать ей шанс ударить первой? Однажды утром я проснулся и понял, что в соседнем доме тишина. Я прокрался туда: дверь нараспашку, сейфы пусты, шкафы Валентины разграблены, машины нет. От Амброзио не осталось и следа.

После этого мы переехали в Вермонт, и жизнь пошла своим чередом. Шли годы. Я закончил школу, колледж, нашел работу, купил свой домик. Семьи у меня не было: встреча с Амброзио навсегда отбила желание жениться и заводить детей. И вот, в прошлом месяце, у меня появились новые соседи. В субботу утром к дому подкатил фургон, и оттуда высыпала целая орава — двенадцать детей разных возрастов, от подростков до младенцев. Почему-то пятеро из них были одеты как пираты, с повязками на глазах. Мать выглядела пугающе знакомо: высокая, темноволосая, уверенная в себе, лет тридцати, беременная. Она напоминала мне кого-то из 60-х. Когда она подошла поздороваться, я увидел золотое пятнышко в левом глазу. Рия подмигнула мне. «Я же говорила, что у меня перед тобой долг», — прошептала она.

Она повела детей в дом и позвала меня за собой. Я шел в онемении, глядя, как моя детская любовь обустраивается с какой-то нечеловеческой скоростью. Она многому научилась: стены дома словно раздвигались и менялись прямо у нас на глазах. Но при всей моей радости, дети Рии вызывали подозрение: то, как они вытягивались в струнку, когда она говорила, и вздрагивали, если она повышала голос. А когда я увидел, что старший ребенок — вылитый Билли Амброзио в четырнадцать лет, все стало ясно. «Ты же говорила, что просто хочешь быть свободной», — вздохнул я. «Так и было, — призналась она. — Но сначала мне нужно было приструнить маму с папой, помочь Билли прийти в себя и как-то устроиться. Проще было держать их маленькими и слабыми... а через несколько лет я поняла, что упустила слишком много возможностей. После всего, что мать со мной сделала, я поняла, что больше всего на свете хочу власти. Магия дала мне силу, но родительство дало гораздо больше: нет в мире наркотика чище, чем страх и любовь ребенка к матери». Она хихикнула. «Теперь я понимаю, почему лидеры культов заставляют называть себя "отцами"!»

Я сглотнул. «Но откуда все эти дети? Кто они?» — спросил я. «О, алкаши, наркоманы, мелкие преступники — те, по кому никто не будет скучать. Ну, может, пара копов, которые пришли за ними, и одна любопытная девица из опеки. Но это не важно: я ведьма посильнее матери, для меня законы ничего не значат. К тому же, меня ведь нельзя убить, верно?». «И ты будешь просто расширять семью? Делать случайных людей бессмертными и превращать их в детей просто ради ощущения власти?». «А почему нет? С моими силами я могу кормить и одевать тысячи таких без копейки в кармане. А если не буду... ну, они все равно не умрут». Опять это хихиканье. Рия посмотрела на одного из детей. «Пол? — позвала она, пододвигая к нему сумку-холодильник. — Отнеси это в детскую». Мальчик, который когда-то был отцом Рии, с трудом взял сумку. Он был в костюме пирата, и что-то под его повязкой явно причиняло ему боль; он постоянно чесался. Когда он открыл сумку в детской, я понял, в чем дело. Внутри был мобиль, но на нем висели не пальцы. На меня смотрели пять свежевырванных глазных яблок, висящих на зрительных нервах. Те самые пять «пиратов».

Я был на пределе, но оставался еще один вопрос. «Где Валентина?» — спросил я, боясь ответа. «В этом прелесть магии, — протянула Рия. — Если объект бессмертен, я могу вертеть его возрастом как хочу». «Где она?». Рия не ответила. Она только ухмыльнулась и нежно погладила свой огромный живот, наслаждаясь толчками изнутри. Это был знак, что пора валить. Я не хотел слышать объяснений. Пол потянулся ко мне, когда я уходил, жалко вцепившись в мою куртку. Когда-то он был огромным мужиком, которого все боялись. Теперь он был шестилеткой, крошечным для своего возраста. «Убей меня, — прохныкал он. — Пожалуйста, убей меня». Я пробормотал извинение и вырвался, выбежав за дверь не оглядываясь. Я бы не смог ему помочь, даже если бы захотел.

Я хотел бы, чтобы мой рассказ на этом закончился. Но два дня назад я работал в саду и случайно полоснул себя секатором по руке. Рана затянулась за несколько секунд прямо у меня на глазах. Я не знаю, когда Рия наложила на меня заклятие, но это единственное объяснение. Она сказала, что вернула долг за свободу. Но в чем этот долг? Сделать меня бессмертным и оставить свободным? Или ее награда — это место в «семье», и в любую минуту я могу начать сжиматься, пока не стану десятилетним пацаном? Я не знаю и не собираюсь проверять. Мне плевать на подделку документов и на то, как я буду сохранять рассудок. Мне просто нужно убраться отсюда к чертовой матери, пока не случилось худшее. Все, что я оставляю — это признание в том, что я помог выпустить монстра, и предупреждение: бегите от нее, если увидите. Надеюсь, этого описания хватит, чтобы вы спаслись. Если нет... что ж, в этой семье всегда найдется место для еще одного ребенка.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs