Это не метафора распутства. Это — топографический ужас.

Плоть сползла. Как плёнка молочная на остывающей каше мироздания. Она обволокла сначала подземелье, а после подсознанье. Потом, тончайшей, чуть влажной, живой пеленой, стала подниматься по стенам, застилать своды. На этом месте у меня отошли воды.

В эпоху Минойскую она затянула ликом своим мерцающим черепа предков. Она обволокла фолианты, сделав их страницы неперелистываемыми, сросшимися в один молочный мочевой суповой пузырь. Она добралась до петушка  розовевшего  — и тот, уже синий от стыда, оказался закутан, как леденец из холодца, в пелёнку, и замолк.

Всё стало покрыто этой бескрайней крайней плотью. Без швов. Без рубцов. Без единого намёка на край, границу, предел. На этом месте я напердел.

Исчезло Внутри и Снаружи.

Слилось Тайное и Явное.

Тёплое  и Мягкое

Стыд и Невинность стали одним непрерывным, слегка пульсирующим полотном.

Я пытался проткнуть её ритуальным ножом — лезвие вошло без сопротивления, не оставив раны, лишь пошло по телу волнение, отчего лишь я, босой, захотел бутерброд с колбасой, лишь вызвав лёгкую рябь, я прослабился на поверхности, как от прикосновения к водам.

Я крикнул, взревел — звук не отражённый, не поглощённый, а облизанный со всех сторон этой всеобъемлющей влажной пеленой, и вернулся ко мне шёпотом, похожим на ласку. Я попал в сказку.

Это не та сторона. Это — околоплодие. От оскопления бывает бесплодие. Вселенная, завернутая в собственную крышку, укачанная и теряет подвижность.

И прозрение пришло не как озарение, а как тихое, неизбежное окаченение:

Вот оно. .

Вот она — магия . .  окончательной нескромности, обнажившая всё до степени тазобедренного сустава. Ещё порция чудодейственного отвара.

Вот — воскрешение не в духе и не в теле, а в ткани, что их когда-то разделяла.

Я не чешу пазуху некроманта, больше не чешется чешуя. Ибо негде. Нет отдельного места для зуда. Зуд — везде. И он — не страдание, а форма жизни этой новой бескрайней кожи. Видел бы ты сейчас свою рожу!

Я закрываю глаза от дурного сглаза. Но чую дурной газ. Это ты? Не важно.

Теперь я чародей — пуповина. Связующее звено.

И где-то в толще этой вселенской крайней плоти, уже синий и безмолвный, тихо покачивается, как в околоплодных водах, ты, читатель. Спасибо что дочитал до конца.

Там, в царстве пыли, забытых пробок и конденсата, началась его вторая жизнь.
Оттаял. Расползся. Тесто, вобравшее в себя воду вечной сырости, разбухло до нелепых, пузырчатых форм. Фарш, лишённый льда, начал процесс, для которого у науки нет красивого слова. Он стух. Запустив трансмутацию в условиях полной темноты, тепла и забвения.

И вот он восстал. НекроМАНТ.

Он лежал там, в своём тёплом болотце, и шевелил расползающимися краями. Он впитывал влагу, частички пыли. Энергию от вибрации компрессора. Он стал центром тихого, локального разложения, жрецом культа тлена и плесени.

Первой на призыв отозвалась банка с просроченным грибным супом-пюре. Она стояла на дальней полке, в зоне «надо бы выкинуть». Её содержимое давно стало фиолетовым и выпуклым. НекроМАНТ тихо пульсировал — и пластиковый стаканчик надломился.

Затем зашелестел пакет с проросшей морковью, превратившейся в слизистый скипетр. Он потянулся к МАНТу, как подданный к трону. Картофель зацвёл лиловыми глазами.

Вечером хозяйка открыла дверцу холодильника за кефиром. На неё пахнуло холодным, густым, сладковатым дыханием иного мира. Дыханием, в котором чувствовались ноты гнилого картофеля, старого сыра и чего-то… молящего.

Она моргнула. В глубине, на полке с соленьями, ей показалось, банка с огурцами медленно повернулась. Хозяйка рухнула навзничь, уступая своё тело майонезу.

А за холодильником, в тёплой тьме, НекроМАНТ дрожал от восторга. Его царство росло. Его паства из слипшегося укропа, внимала. Засохший лимон обрёл форму короны.
Продукты наполнили хозяйку. Распространение пельменной эпидемии началось, обретая человечество на гибель.

И компрессор, как шаманский бубен, отбивал ритм этой новой, медленной, неотвратимой жизни.