— Да пойдём, там пара скоро начнётся. — Одна из девушек говорит на сколько может тихо, но голос эхом отражается от стен. Вторая только отмахивается. — Да пойдём уже.

— Тихо, дай дослушать, — шепчет вторая.

— Да кинь ему мелочи, и пойдём, тут каждый день что-нибудь играют.

— Что я ему кину? У меня с собой только конфеты.

Миша сбивается, в этот раз почти искренне. Поворачивается к студенткам, улыбается.

— Я люблю конфеты. Что сыграть? — Посмеивается Миша.

— Эту, ещё раз. — Вторая широко улыбается, лезет в сумку. — Только у меня карамельки.

— Нам сейчас Николаевна головы оторвёт, если опоздаем. — Первая нервно поджимает губы.

— Ну иди, я догоню.

— Прикрывать тебя не буду, — уже обиженно бурчит первая.

— Ну хорошо, хорошо. Зато диплом писать не придётся. — Вторая достаёт из сумки «москвичку» в красном фантике и жёлтую карамельку в прозрачном, протягивает Мише. Тот, с трудом сдерживая смех, прячет конфеты в карман.

— Я тебя предупредила, — строго говорит первая, бросает взгляд на часы и спешно уходит.

— Хорошо дружить с отличницами, — смеётся Миша, когда перестаёт слышать стук каблуков по лестнице.

— Всегда так делаю, — улыбается девушка.

Миша начинает наигрывать песню, на которой прервался. Девушка довольно улыбается, чуть покачивается на каблуках в такт. Мимо пробегает ещё одна группа девушек, и переход пустеет. Студентка же уходить не спешит.

— Ну, раз ты единственная слушательница, выбирай следующую, — улыбается Миша, доиграв.

— А какие ты знаешь?

— Любую, которую попросишь.

— Да ладно?

— Проверяй, называй песню.

Девушка замолкает, задумывается. Миша же замечает, как прохожий, едва спустившийся в переход, резко разворачивается и идёт обратно. Поворачивается в противоположную сторону, видит двух бритоголовых парней в спортивных костюмах. Машинально кидает медиатор в гитарный чехол, к мелочи, снимает с шеи гитару. Студентка тоже замечает бритоголовых, теряется. Миша, едва поймав её взгляд, кивает на противоположный выход. Убирает гитару в чехол, спешно застегивает его. Студентка идёт к выходу.

Один из бритоголовых, выдав громкое пьяное «э», поворачивается и свистит. Зовёт тех, кто ещё оставался наверху. Миша в этот момент хватает чехол, на ходу застёгивает до конца, закидывает на плечо. У лестницы видит, как свернувшая влево студентка оборачивается, спотыкается. Догоняет её, перепрыгивая через ступеньку, подхватывает под локоть, не давая упасть. Придерживая девушку за руку, выбегает с ней на поверхность и теряется, не зная куда деться. Из перехода раздаются крики.

— Прямо! — Командует студентка, и они срываются с места.

По правую сторону, за спиной, остаётся громоздкое здание с выцветшими красными буквами «ЗИМ». За спиной свистят поддатые спортсмены. За спиной погремушкой шумит чехол с гитарой.

Миша прищуривается, видит, как зажёгся зелёным светофор, до которого бежать ещё метра три. Хватает студентку за запястье и заставляет прибавить скорости. Дорогу успевают проскочить, Миша отпускает девушку, и оба чуть сбавляют скорость. Студентка, пытаясь отдышаться, взмахивает рукой. Показывает, что нужно проскочить ещё один светофор и широкую улицу слева. Загораются светофоры одновременно, и угол парочка перебегает по диагонали.

Оказавшись на тротуаре, они замедляются. Студентка уверенно идёт во дворы, Миша успевает оглянуться. Злые спортсмены стоят на переходе и явно планируют догонять. Миша вздыхает. Понять бы, где он.

— Ты тут живёшь?

— Тут брат, пустит, — хрипло отзывается девушка.

— Скажи, куда мне дальше бежать лучше?

— Ты не местный? — Наискосок они проходят спрятанный между двух многоэтажек сквер.

— Совершенно не местный.

— Ну зайди, потом с братом до трамвая дойдёшь. Они ж не совсем тупые, до двух парней докапываться.

— А можно? Я другу могу позвонить, он тут рядом работает. С ним точно отстанут.

Она кивает. Набирает код на замке. В подъезд они заходят ещё торопливо, поднимаются к лифту. Оба молчат, пытаясь отдышаться. На лифте доезжают до третьего этажа, студентка звонит в одну из дверей. Миша приваливается плечом к стене. Дверь открывает молодой человек, пропускает было студентку, но тут же недоумевающе смотрит на Мишу.

— А, это я музыку решила послушать.

— И своровала хиппаря из перехода?

— Ну, я ему конфеты дала. И так-то он сам бежал. — Она ещё не отдышалась, но пытается смеяться.

— Твою ж. — Молодой человек осекается. Пропускает сестру в квартиру. Смотрит, как Миша достаёт телефон. — Да заходи живее, щас кошаки разбегутся.

Миша не спорит, ныряет в узкую прихожую. Студентка, уже снявшая туфли, всё равно выше него на полголовы точно. Она кинула сумку поперёк банкетки, а сама встала у зеркала, стягивала тонкие заколки с растрепавшихся волос.

— Кухня справа. — Хозяин квартиры явно торопит: втроём в прихожей тяжело разминуться.

Миша ставит гитару у стены, разувается пятка о пятку и идёт на кухню. По дороге зажимает пятёрку на телефоне, вызванивает Эда. Слышит, как в коридоре студентка рассказывает историю забега, а когда Эдик берёт трубку, тезисно пересказывает её сам. Выглядывает во двор из-за кружевной занавески, смотрит на устраивающихся по скамейкам пятерых спортсменов. Когда на кухню заходит хозяин квартиры, Миша протягивает ему телефон.

— Это друг мой, можешь адрес сказать?

— Проспект Ленина 16. Да, прям рядом с ракетой. Не, не круглый, длинный, второй от перекрёстка с другой стороны от трамвайной линии. Да-да, этот. Четвёртый подъезд. Хорошо. — Парень возвращает Мише телефон, вызов уже прекратился. — Сказал, минут через десять. Пить будешь?

— Спасибо, да.

— Ну кружка любая, вода в кране. Я Слава. — Парень кивает в сторону. — Она Света.

— Миша. — Он подходит к крану, наливает себе холодной воды. Слава же проходит к окну.

— А она сказала, их двое было.

— Да двое это уже спустились, я просто увидел, что они своих зовут, и побежал. Но я из них только троих видел.

— Не первый раз гоняют?

— Да это постоянно. — Миша отмахивается. Смотрит на пушистого коричневого кота, вальяжно зашедшего на кухню. Кот садится у мойки, оглядывается. Поняв, что на него не реагируют, начинает мяукать уверенным басом.

— Жрать не скоро, — отмахивается Слава. Кот, к удивлению Миши, замолкает. Ждёт ещё немного и уходит. — Чёт настойчивые вам попались ребята.

— Да они обиделись, наверное, за прошлый раз.

— Неужели ты им навалял?

— Одному из них. Ну, он и решил друзей приводить. — Миша вздыхает. — Не надо было заходить, привяжутся ещё.

— Да я не тут живу. — Света заходит на кухню босиком и, Миша замечает, уже без колготок. — Славу не знают.

— Всё равно ты этой дорогой до шараги своей ходишь.

— Ну буду не одна ходить. Да и, думаю, меня не запомнили. — Света наливает себе воды, поворачивается к Мише. — О, вот ты меня будешь провожать! Щас запишу адрес, где встречать.

Слава смеётся, качает головой. Миша ещё раз представляется. Света же кивает, берёт блокнот со стола и под строчкой «Минтай, 2 кг» действительно пишет адрес и номер телефона, городской. Отрывает листок, отдаёт Мише.

— Миш, а чё у тебя за друг?..

Света пролезает к окну, присвистывает. Миша только вздыхает.

— Мне за вами не видно, чё там?

Брат и сестра отходят друг от друга, пропускают Мишу к окну. Во дворе стоит светлый УАЗик с синей полосой, четверо патрульных милиционеров беседуют с тремя спортсменами, проверяют документы. Остальных бритоголовых уже не видно.

— Ну, хороший друг. Он ещё не приехал, видимо.

Когда двух спортсменов усаживают в УАЗик, третьего ведут через сквер. Миша прищуривается, Слава говорит, что там вторая машина.

— Свет, а может, тебя его друзья будут провожать?

— Не, я если на такой машинке приеду, меня отчислят быстрее, чем я в шарагу зайду, чисто на всякий случай. Они ж меня знают.

— Тоже верно.

Во двор заезжает другой УАЗик, тормозит у нужного подъезда. Эдик выходит из машины, оглядывает окна, на долю секунды замирает взглядом на Мише. Тут же отворачивается, идёт к постовым.

— А вот это за мной.

— Участковый? — Слава щурится, стараясь разглядеть лицо Эдика. Миша же тихо усмехается, зная, что у него это не выйдет.

— Хороший друг. — Миша ставит кружку в раковину, идёт обуваться.

— Слушай, у меня тут соседи новые. — Слава идёт следом.

— Давай хотя бы не сегодня? Я сейчас и так выхвачу.

— Ну ты имей в виду, да?

— Хорошо. — Миша закидывает на спину гитару и, когда Света кричит с кухни, что спортсменов увезли, выходит.

Эдик встречает тяжёлым, безрадостным взглядом. Кивает на дверь отсека для задержанных. Миша только вздыхает. Пока Эдуард открывает дверь, парень оборачивается к дому. Света распахивает деревянные оконные створки:

— Недоросток! Адрес-то забрал? — Кричит она. Миша кивает, сжимая бумажку в кармане. — В пятницу часам к четырём!

Эдик только качает головой, подхватывает Мишу за воротник рубашки и, хоть со стороны это больше напоминает толчок в спину, приподнимает от земли. Торопливо скидывая с плеча гитару, он садится на одно из мест. Прокашливается. Эдик запирает двери.

Уже после того, как машина трогается с места, открывают внутреннее окошко, и Миша смотрит через решётку в салон.

— Давай, начинай отмазываться, — усмехается Эдик. В зеркало заднего вида он замечает, как Миша косится на водителя. — Это незаменимая штатная единица, оборотень в погонах, при нём можно.

— Шли б вы, Эдуард Игоревич, — водитель ненадолго замолкает, выезжает по однополоске со двора. — В налоговую клыками сверкать. А то и не пошутишь, всё обо мне да обо мне.

— Следите за дорогой, Сергей Леонидович. А то наедем на кого, а мне потом отчитываться, — Эдик снова смотрит в зеркало заднего вида. — Ну, проплывал сегодня «кит»?

— Лично нет, но эти, спортсмены лишайные, явно его. — Миша садится удобнее. Морщится. — Ковылём несёт. С утра ещё на ступеньках человек сидел, я сначала подумал датый, но от него тоже несло. Я не лапал. А, ну и ещё пара странностей. Время засекал.

— Сейчас передашь. Я подумаю, куда тебя переставить. — Эдик хмурится. — А девчонка?

— Просто человек, брат тоже. Лишайные подумали, что она со мной. Если б свалил…

— Ну ладно ты повёлся, там понятно. Но ей-то что понравилось. — Эдик даже поворачивается, чтобы посмотреть на Мишу.

— Со мной весело. Так что, будет у меня в пятницу выходной?

9.09.2005.

На нужный адрес подвозит Сергей, зашедший забрать очередное заполнившееся кварцевое кольцо, вне компании Эдика оказавшийся более разговорчивым, хоть и остающийся медлительным. Именно Сергей замечает, что около квартиры Миши трутся крайне подозрительные персонажи. Не бритоголовые гопники, но доверия не внушают.

Миша решает забыть об этой встрече достаточно быстро и, по крайней мере, до утра. Сергей эту идею не разделяет и, высаживая пассажира, обещает «поговорить с Эдуардом на эту тему».

Миша огибает дом, у нужного подъезда крутится девчонка. Тощая, пятнами покрашенная в рыжий, небрежная. Она воровато косится на балкон, оглядывает улицу и, едва увидев прохожего, кидается к нему.

— Здрасте, а можете помочь?

Миша замирает, нейтрально улыбается. Мельком смотрит на часы. В принципе, пришёл рановато.

— Смотря с чем.

— Кот! Котёнок. Я не уследила, а он на дерево! А теперь я его и на дереве не вижу!

— Ладно. — Миша вздыхает. Оглядывает газон, прикидывает, что клумбы посажены слишком часто. Не хотелось так быстро произвести впечатление на соседей. — Какое дерево?

Девчонка суетливо показывает на нужное дерево, Миша кивает. Снимает рюкзак и жилетку, кидает на скамейку. Очень кстати на балконе первого этажа появляется бабушка, явно следящая за клумбами. Миша, не отрывая взгляд от дерева, просит девчонку постоять у вещей. Щурится, оглядывает крону. Кота действительно не видно. Указательным пальцем подтягивает цепочку адуляра. Наощупь находит неровную бусину кварца, чуть покручивает, прижимает к коже.

— Кот какой? Рыжий?

— Да! Пушистый!

Миша кивает, смотрит, как кот, не выглядящий особо испуганным, перебирается на тополь. Запоминает, где увидел беглеца, прокручивает бусину обратно и отпускает браслет. Он аккуратно обходит клумбу, тополь растёт ближе к дороге, на счастье. Вздыхает. Отходит на пару шагов, разбегается, прыгает на дерево. Не слишком ловко подтягивается, добирается до первой развилки. Вниз старается не смотреть, тут же залезает выше. Кот оказывается за две ветки от него, разглядывает птичью кормушку. Миша вздыхает. Лучше бы кот был чёрный, с такими проще договориться, но у этого рыжего достаточно колоритная физиономия. Миша, под синхронный испуганный вздох девчонки и бабушки, опирается коленом об очередную развилку, рукой крепче хватается за ветку и отталкивается от дерева. Уже в полёте сосредотачивается на коте и том, что его надо приманить. Хватает животное за шкирку и подтягивает себя обратно на дерево. Сажает на плечо, думает, что с котёнком девочка погорячилась, слишком здоровенный. Кота Миша, медленно слезая с дерева, поглаживает той же рукой, что держит на плече, заставляет вести себя тихо. Кот это не ценит, начинает рычать ещё до того, как они оказываются на земле. Спасение— скорее птиц, чем кота — его предсказуемо не впечатлило. По дороге до вещей Мишу уже успевают пару раз укусить за палец, рык становится всё менее предупредительным.

— Если отдам, он в тебя вцепится. — Говорит Миша девчонке. — Куда отнести?

— Второй…

Из-за угла раздаётся стук каблуков. Миша автоматически поднимает голову, видит Свету в компании той же подружки-отличницы. Собирается улыбнуться, но взгляд у девушек не особо счастливый.

— Светочка, — бабушка с первого чуть перегибается над решёткой балкона. — А это твоего котика мальчик снимал?

— Откуда снимал?

— Да вон, — бабушка показывает на тополь, хотя Миша искренне хочет, чтобы сейчас Свете соврали. — Оттуда.

— И как, — Света сжимает губы. Вздыхает. Поворачивается к тощей девчонке. — В квартиру.

Слова звучат как команда, девчонка сжимается, пятится к двери. Света же тянет руки к коту.

— Свет, укусит, он испугался.

— Меня не укусит, давай. — Едва Света касается кота, он действительно притихает. Убедившись, что ей не достанется, Миша отдаёт животное. — Вот, говорю же. Кузенька мой. Я его только занесу, вы подождите.

— Спасибо, — уже у подъездной двери говорит Света. Громко, всем сразу. Бабушка с первого этажа ещё раз оглядывает розовые мальвы и уходит. Миша же накидывает жилет, рюкзак, поворачивается к отличнице. Та кивает на детскую площадку.

— Аньке сейчас по первое число влетит, конечно. — Тихо говорит девушка. Сейчас, без эха подземного перехода, Миша замечает, что говорит она не совсем чётко. На детской площадке они садятся на лабиринт из труб.

— Анька — это рыжая?

— Ага, — отличница кивает и тут же осекается. Смотрит на Мишины руки.

— Да не сильно подрал, не смотри так.

— Да мне, в принципе, плевать, кто тебя подрал. Адуляр покажи.

— Что показать? — Миша, скорее для вида, приглядывается к девушке. Замечает скобки на зубах.

Отличница коротко взмахивает рукой, будто отряхивая ладонь. Из-под резинки рукава кожанки выскальзывает цепочка со светлым, сероватым адуляром. Миша вздыхает, перегоняет все три бусины на своём вперёд. Видит, как прищурилась отличница, и прокручивает оставшуюся, показывает, что чёрного по ней расползлось немного, две крапинки.

— Ты хоть представься. Я Миша.

— Алина, — она заметно выдыхает. Миша снова убирает бусины на менее заметную часть. — Сегодня большая гулянка отменилась, так что пойдём к Славе. Ну и там ещё пара человек подтянется.

— Это далеко?

— Не местный, да?

— Совершенно, — Миша улыбается.

— О, тогда тебе весело будет, если гулять пойдём. У нас тут фонтаны, набережная… а ты откуда?

— Из Питера.

— А. Тогда не весело.

Миша не сдерживается, смеётся в голос. Тут же получает тычок в плечо и недовольный взгляд. Смеётся громче, замолкает, когда Алина кивает ему за спину. Оборачивается, улыбается Свете. Спрыгивает с лабиринта. Света обнимает его, коротко утыкается носом в плечо. Быстро отпускает.

— Спасибо, что снял. Пойдёмте.

— Ты устала?

— Орать на семейное проклятье я устала. Так что пойдём.

— Проклятье?

— Да она мне даже не родня, а возни…

Алина слезает с лабиринта, и Мише остаётся только не отставать от девчонок, уверенно идущих по дворам.

— Анька — это… сложно. Короче. Дядя у меня есть, он того, — Света щёлкает себя по шее, показывая, что дядя не прочь выпить. — И жена его — Анькина мать. Они сошлись — этой уже два или три года было. Дядя до этого так не пил, а теперь начал. Ну, они как совсем забухают, Анька сразу приползает, «ой, я с ними не могу, помогите-помогите». Да мы помогли раз, помогли два. А потом поняли, что она прибивается и начинает воровать своим на бутылку. И не попросит, а именно тащит. И не только у нас, вон, баб Лена с первого, Анька у её внука санки свистнула зимой. Зачем, так и не поняли, санки-то… — Света отмахивается. — Врёт, ворует, так ещё и не делает ни черта. Вот я уверена, Кузя вылез, когда она курить пошла! На лестничную клетку бы лучше выходила. Или дверь на балкон закрывала нормально.

— Ну, щас отвлечёшься. — Ободрительно говорит Миша. Алина кивает, и парень поворачивается к ней. — Ты ведь тоже на эту… гулянку?

— Конечно. Я её с тобой больше не оставлю!

— Ой, Алин! Вот лучше послушай, какое он слово вспомнил. Гулянка!

— Ну так. Из питерской пыльной библиотеки.

— Миш, а ты с Питера? — Света отвлекается от скандала, смотрит заинтересованно.

— Ну да.

— А зачем ты сюда-то?

— Да длинная история.

— Вечер тоже длинный, рассказывай! Я же рассказала!

— Ладно, ладно, — Миша улыбается. — Вообще я с начала в Москву сорвался. Там быстро заобщался с одним музыкантом, Женей. Но в Москве жить дорого, а у Жени брат тут живёт. Ну я как-то и поехал, типа к знакомым. То есть не прям к нему жить, а знаешь… просто городов много, а с этим, получается, что-то связывает уже.

— А почему ты вообще из Питера уехал? — Алина толкает Мишу в бок, когда замечает, что за ними едет машина. Троица отходит в сторону.

— Да вот, мне кажется, никто оттуда уезжать не хочет, — Света оглядывается, понимает, что других машин нет, и они снова выходят на дорогу.

— Тебе кажется, погода там дрянь. Зимой особенно. Ну а я что, в Питере тоже самому жить дорого. А мать нашла нового мужа, который был очень против, чтоб её взрослый ребёнок жил с ними. Отца я не знал, ну и поехал наугад, — Миша замечает, как девчонки вздыхают. Цыкает. — Ничего, зато жизнь интересная.

— А ты где живёшь?

— Да комнату снял в общаге. Я вот ездил на двойке от этого перехода как раз, удобно было. Но теперь туда не суюсь — мне кажется, прилетит, если ещё раз встретимся с этими персонажами.

— Не кажется, — кивает Света. — Так, давайте прикупим на вечер… чего, сыр, пиво и кальмары?

— У меня ещё сигареты кончились, — добавляет Алина. Тут же растерянно замирает. — Миш, а ты же был у нас у пивзавода?

— Нет, а что, тут есть пивзавод?

— Ну да, напротив монастыря, — соглашается Света. Тут же, едва они из арки выходят на тротуар, замирает. — Так, я пишу Славе, что мы идём на пивзавод.

Она роется в сумке, достаёт новенькую раскладушку, на которой болтается блестящий брелок. Торопливо печатает смс. Алина же достаёт нокию из кармана и делает то же самое.

— О, Павлик сразу ответил, он своим передаст.

— А, я тогда Славе напишу, что его предупредили.

Ещё пару минут телефоны девчонок пищат, Миша, не зная куда себя деть, закуривает. Думает, что быстрее было позвонить, но тут же одергивает себя, смотрит на часы. Слава вполне может ещё быть на работе.

— Ну всё, встретимся на пристани. Алин, там дождь же не обещали?

— Нет, — Алина поднимает голову, задумчиво смотрит на облака. — Нет, сегодня не обещали. Идёмте.

По дороге девочки галдят, рассказывают то про фонтан на Осипенко — приходится перейти дорогу и обойти его, а заодно подтвердить, что он красивый — то про колледж медсестёр, куда Алина думала поступать. Говорят, где травмпункт, и Миша прикидывает, что вот это лучше запомнить. Всё же заходят в магазин по дороге, покупают сигареты и сухарики. От травмпункта спускаются вниз, проходят мимо макдоналдса. Миша спрашивает, голодные ли подруги, но Алина молча показывает на очередь. Так, наконец, спускаются к набережной.

— Тут красиво. — Миша говорит искренне, набережная впечатляет больше фонтана.

— Да ладно, в Питере же есть набережные. — Света улыбается.

— Без пляжа, но есть.

— Без пляжа? А зачем они тогда?

— А летом вы что делаете? — Поддерживает подругу Алина.

Миша смеётся, предлагает спуститься к воде. Девчонки соглашаются.

Песок оказывается ещё тёплым, но не у воды. Троица идёт в полуметре от волн. Рассказ о городе кончается на том, как Алина просит повернуться и посмотреть на ужасную офисную высотку из голубого стекла. Миша соглашается, что она совершенно не вписывается в архитектуру города, и троица разворачивается. Вместо обсуждения города теперь говорят о котах, Миша признаётся, что у него были только хомяки, да и те недолго, и в разговоре почти не участвует, а когда достаёт пачку сухариков, подружки тоже переключаются на них.

С пляжа поднимаются у бассейна, а когда проходят дальше, Миша задумчиво смотрит на покатый зелёный склон, на верху которого возвышается какая-то стела.

— А там площадь славы, — говорит Света.

— Но мы сегодня туда не полезем.

— Надеюсь. К местности тяжело привыкнуть, Питер… достаточно плоский.

— А, ну там скучно, наверное. Вот то ли дело у нас, правда? — Алина поправляет сумку.

— Да, совершенно другое дело. Тут согласен.

Экскурсия продолжается. Мельком говорят про бассейн, потом про ГРЭС, обращают внимание на забавный памятник — кошка на подоконнике над батареей. Потом показывают забор с окошком, за которым виднеется фонтан. И наконец оказываются у пивзавода. Девушки заходят в небольшое помещение магазина-разливайки с характерным контингентом. В очереди обсуждают, что выбрать, не спросив Мишу решают, что ему надо попробовать Жигулёвское. Настоящее, которое разливают здесь. Они сами говорят продавщице, что нужно. Миша напоминает про одноразовые стаканчики и закуски, оплачивает. Убирает полторашки в рюкзак. На улице встречают ещё несколько парней, Алина представляет Павлика, своего двоюродного брата, и его друга Федю. Здороваются, решают, куда идти.

— Миш, хочешь наверх в сквер или вниз к пристани?

— Мне не очень нравится это ваше «наверх», — Миша щурится, смотрит на очередной зелёный холм.

— Ты смотри, после пива «наверх» тебе ещё меньше понравится.

— Зато у причала есть кусты.

— Федя!

Решают всё же подняться в сквер. Света по дороге пишет очередное сообщение брату. В сквере, игнорируя скамейки, компания рассаживается по бетонному ограждению.

— Высоты боишься? — Света улыбается. Закат начинает играть у неё за спиной, блестит на светлых волосах красным, треплет блузку мягким ветром. Разливается по широкой ленте Волги.

— Не то чтобы, но так спиной к склону не безопасно.

— Я им это всегда говорю, — Смеётся Слава, вышедший со стороны театра. Он представляет Мише пришедшую с ним девушку, Дашу. Миша кивает, смотрит как она садится к девчонкам. Из парней сидеть остаётся Федя.

Миша ставит рюкзак в центр, достаёт стаканчики. Света и Алина помогают разливать пиво, Даша распаковывает закуски. Разговор быстро становится шумным, хаотичным, а Миша думает, что ему сейчас очень хорошо.

Дима шёл рядом, на полшага впереди, с той напряжённой уверенностью человека, который верит, что у любой системы есть вход и выход, у любого механизма — питание, а у любой аномалии — настройка. Флешку он держал так, словно это был не кусок пластика, а ключ. Иногда он улыбался — коротко, непроизвольно, как у людей, у которых лицо живёт по инерции, даже когда внутри всё стянуто в узел.

— Тут стерильно, — пробормотал он. — А стерильность бывает там, где кто-то следит.

Артём хотел отшутиться — он почти чувствовал, как внутри ищется фраза, чтобы сбросить напряжение, вернуть контроль хотя бы через иронию, — но здесь шутка прозвучала бы слишком громко. Он просто кивнул и сжал в кармане жетон. Металл был холодным, честным. Эта короткая, резкая боль в пальцах была лучше любых доказательств: если боль настоящая, значит, ты ещё не полностью декорация.

Станция, к которой их вывел тоннель, выглядела так, будто её строили по памяти. Колонны, лавки, табло, схема линий — всё вроде бы на месте. Но стоило задержать взгляд, и начинали проступать несостыковки — не кричащие, а изматывающие, от которых мозг устаёт, потому что вынужден постоянно «чинить» картину мира, не признавая поломку.

Линия безопасности была слишком ровной. Плитка — без единого скола. Поручни — без отпечатков. Табло светилось, но вместо расписания на нём висело одно слово, и Артёма неприятно кольнуло: слово было слишком человеческим, чтобы быть технической надписью.

ОЖИДАНИЕ.

— Ну конечно, — тихо сказал он. — Статус по умолчанию.

Дима подошёл ближе, наклонился к табло, как к экрану.

— Это и есть статус, — ответил он уверенно. — Не сообщение. Состояние.

На секунду Артём даже поверил: да, состояние, как в системе мониторинга. И от этой мысли стало только хуже. В нормальной системе статус — это «подключено», «ошибка», «загрузка». А «ожидание» — это то, что назначают не машине, а человеку.

Они прошли вдоль платформы и увидели пост: стол, монитор, системный блок, аккуратно уложенные провода, уходящие в стену. Всё чисто, как в витрине. Ни пыли, ни стаканов, ни бумажек — никакого человеческого беспорядка. Техника стояла не для работы, а для демонстрации: форма без следов использования.

Дима ускорился.

— Видишь? — сказал он, и в голосе мелькнула почти радость. — Тут есть интерфейс.

Он сел, нажал кнопку. Экран загорелся сразу — без загрузки, без логотипа, будто система не включалась, а просто решила показать себя. Чёрный фон, таймкод в углу, изображение с камеры.

— Это запись? — спросил Артём.

— Не совсем, — Дима нахмурился. — Скорее… архив. Но активный.

Слово легло точно. Вся станция действительно была архивом: чистота, порядок, ощущение, что здесь не живут, а хранят.

Дима вставил флешку. Экран мигнул, таймкод перескочил, и пошло видео — слишком знакомое.

Коридор института. Лампы. Стены, которые «дышат». Они сами — снятые под углом, который никто из них не выбирал. Они шли, как будто их ждали заранее. От этого под ложечкой стало пусто: если тебя можно снимать так, значит, тебя можно и поставить в кадр.

— Можно промотать? — спросил Артём.

— Есть таймлайн, — Дима кивнул, с явным облегчением.

Он потянул бегунок. Кадр сменился.

Вход в метро. Зелёный свет. Объявление про дистанцию. Потом — Лера и Сергей.

Артём наклонился к экрану, почти инстинктивно.

Лера шла рядом с Сергеем, ближе, чем идут случайные знакомые: общая тревога сближает быстрее слов. Сергей держался так, как держатся люди в форме даже без формы — собранно, оценивающе. Они подошли к дверям, и Артём неожиданно почувствовал облегчение: они тоже здесь. Значит, это не одиночный кошмар.

— Это они.

— Да, — ответил Дима, не отрывая взгляда от таймкода. — И это… слишком близко.

— К чему? — Артём обернулся.

Дима сглотнул.

— К нам. Как будто это не прошлое, а сборка. Монтаж под текущий момент.

«Невозможно» здесь не работало. Артём это понял сразу.

— Я их встречу, — сказал он резко. — Если они идут сюда, нельзя, чтобы они вышли прямо к этому.

Дима поднял голову. В его взгляде был страх — не за Артёма, а за себя.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил Артём. — Но сидеть здесь хуже.

— Я… разберусь, — сказал Дима слишком быстро. — Только…

— Не залипай, — перебил Артём.

— Я не залипаю, — ответил Дима автоматически. И это прозвучало тревожно.

Артём пошёл вдоль платформы к входу. По пути заметил лавку — на ней аккуратно лежала фуражка. Слишком чистая. Слово «контролёр» всплыло само, как забытый тег.

У входа воздух был чуть влажнее, почти привычный. И шаги — настоящие, человеческие. Из тоннеля вышли Лера и Сергей.

Лера узнала его первой.

— Артём?..

— Я, — кивнул он. — Вы целы?

Сергей кивнул, оценивающе глядя на него.

— Ты откуда здесь?

— Потом, — сказал Артём. — Тут Дима. И… — он махнул в сторону поста. — Мы нашли кое-что.

Лера взглянула на табло. ОЖИДАНИЕ. Губы дёрнулись, но она промолчала.

— Нас сюда вели, — сказал Сергей. — Карта. Узел. Объявления. Это всё не случайно.

— Здесь вообще ничего не случайно, — ответил Артём.

И в этот момент все услышали гул.

Он не был похож на обычный поезд. Сначала воздух стал плотнее, как перед грозой. Потом — низкий, телесный звук, будто что-то большое делало вдох.

— Это поезд? — спросила Лера.

— Или его имитация, — ответил Сергей.

Со стороны поста раздался сухой щелчок. Артём обернулся: Дима сидел у экрана, не шевелясь.

— Дима! — крикнул он.

Имя ударило по станции и вернулось искажённым.

Дима поднял голову. На лице мелькнула та самая «правильная» улыбка — и исчезла.

— Я тут.

— Отойди от экрана.

— Сейчас, — сказал Дима и снова уткнулся в монитор.

Артём подошёл ближе. На экране — их маршрут, но уже не как события, а как схема. Метки. Узлы. Логи.

— Это протокол, — сказал он.

— Да, — кивнул Дима. — Не запись. Фиксация.

— Нас тут сохраняют, — тихо сказала Лера.

Гул усилился. В тоннеле появился свет — белёсый, не от фар, а как подсветка изнутри.

— Он идёт, — сказала Лера.

— Выключай, — жёстко сказал Артём.

Дима нажал кнопку. Экран не погас. Только мигнул — и показал другой кадр.

Человек за столом ест суп и улыбается в камеру. Спокойно. Буднично. Слишком нормально.

— Нет… — выдохнул Дима.

— Это из твоего, — тихо сказал Артём.

Человек в кадре поднял взгляд чуть выше, словно смотрел не в объектив, а в того, кто стоит перед монитором.

Артём схватил Диму за плечо.

— Смотри на меня.

Дима моргнул. Не сразу оторвался.

— Это для него, — сказала Лера. — Не для нас.

Сергей выругался.

Из пространства прозвучало:

— Сохраняйте… дистанцию…

— Отходим! — скомандовал Артём.

Они отступили от стола, и Дима будто вдохнул впервые.

— Он знает, куда давить, — прошептал он. — Экран.

Свет в тоннеле стал ярче. Поезд подошёл. Белёсый, слишком чистый.

— Он не «откуда», — сказала Лера. — Он «зачем».

Поезд остановился. Двери открылись беззвучно. В окнах — лица. Спокойные. Улыбающиеся.

И из вагона вышла Анна.

Живая. Спокойная. Настоящая — и от этого пугающая.

— Анна! — сказал Артём.

Она посмотрела на него. Усталость. Собранность. Живой взгляд.

— Это узел, — сказала она. — Здесь всё сходится.

— Как выйти? — спросил Артём.

— Здесь не выходят, — ответила Анна. — Здесь не остаются.

Монитор щёлкнул снова. Дима дёрнулся.

Анна резко взяла его за запястье.

— Больно, когда улыбаешься?

— Да, — выдохнул он.

— Держись за боль. Она настоящая.

Двери поезда начали закрываться.

— Он уедет, когда решит, — сказала Анна.

Поезд ушёл. Станция опустела.

ОЖИДАНИЕ.
14:12.

— Теперь нельзя стоять, — сказал Артём. — Идём.

— Куда? — спросила Лера.

— Вглубь. И без экранов.

Анна кивнула.

— Вместе — сложнее переписать.

Они пошли в тоннель. Гул системы стих, но тишина не успокаивала — она просто ждала новой формы.

И в глубине тоннеля что-то тоже ждало.

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход

Долго шёл, чуял на себе взгляд из тьмы. Наконец, вышел на поляну у старых валунов. А там он — вереск, серебрящийся под луной, и корень его из земли светится, будто живой мёд струится под кожурой. Тихон начал копать, дрожащими руками. И тут услышал тихий плач, словно дитя заблудшее. Оглянулся — стоит на опушке женщина в белом, лицо скрыто, а на руках дитя спелёнатое. Плачет ребёнок жалобно.

«Помоги, добрый человек, — голос у женщины как шелест листвы, — дитя моё занедужило, согреть нечем». Тихон сердцем ёкнул — своих детей вспомнил. Но взгляд упал на её ноги — из-под подола не ступни видны, а копытца, в росе блестят. Лешачиха она и есть. Обманный образ принимает.

Жалость боролась в нём со страхом за свою семью. И решил Тихон на хитрость пойти. «Как не помочь, — говорит, голосом дрожа, — вот, держи, последнее у меня». И поднёс ей свой нательный крест. Отшатнулась тень с шипением, и образ с дитятей растаял, как туман. А на месте том осталась лишь старая, скрюченная сосна.

Схватил Тихон драгоценный корень, бежать. А сзади вой поднялся — не волчий, не медвежий, а какой-то скрежещущий, будто сам лес зубами скрипит. Ветер ветви в когтистые лапы превращал, тени гнались. Добежал он до края леса, до первой избушки, и тут голос в ушах прозвучал, холодный и пустой: «Ты материнское сердце каменным крестом оттолкнул. Не голод тебя теперь кормить будет, а холодная хитрость твоя».

Принёс Тихон корень домой. Сварили похлёбку. И правда — сила вернулась, сытость пришла. Пережили зиму. И с той поры дела у Тихона пошли в гору. Но не добром, а лукавством. На торгу всех обвесит, в долг даст, а потом последнюю корову за неуплату отберёт. Соседа в суде подлым словом утопил, чтобы пай забрать. Ум стал остёр как бритва, но душа — как тот камень, что Лешачихе поднёс.

Разбогател сильно. А дети его выросли. Старший сын, глядя на отцовы дела, перенял хитрость, да без страха и жалости. Однажды, деля выручку, затеяли они спор в амбаре. Слово за слово, сын в сердцах толкнул отца. Тихон оступился, ударился виском о каменный жернов.

Лежит Тихон умирает, а в глазах — не сыновья, не дом, а та лесная поляна и образ женщины в белом с плачущим дитятей. И понял он в последний миг, что проклятие Лешачихи было не в безумии, а в ясности. Она дала ему выжить ценой самой души. Забрала не разум, а то, что делает человека человеком — способность к жалости и доверию. И что его сын, его собственное продолжение, и есть самое страшное её возмездие.

Умер. А в ту же ночь на пороге его нового, богатого дома нашли ветку вереска медвяного, сухую и колючую, будто кость, обглоданную зверем.

Если кто оттуда, или хотя бы мимо проезжал, или слышал что – отпишитесь.

***

Я Глеб Николаевич, мне почти шестьдесят. Уехал из Филатовска после армии, и больше туда никогда не возвращался. Решил поделиться с вами, пока память ещё есть. Верить не заставляю, но вдруг кому-то зайдёт как страшилка на ночь.

Филатовск был… можно сказать, нормальным местом. Обычный городок. Поверьте, я не из тех стариков, что скучают по пломбиру за 20 копеек. Проблем там, как и везде — хватало, но на улицах было безопасно. Работал завод, зарплату всегда вовремя платили. И парки у нас были. Огромные, запущенные, словно дикий лес прямо у самых домов. Зеленхоз особо им не занимался – как росло, так и росло. Подрезали, только если ветки уже в окна лезли или дорожки перекрывали. Как будто природа любила, когда ей не мешают. У местных с лесом был какой-то незримый уговор. Эти парки были, как душа города.

Короче, я отвлёкся. В одном из таких «парков» меня и угораздило оказаться той ночью, когда я нарушил главное правило.

Я был молодым раздолбаем, как и все в таком возрасте. Но в Филатовске знали: если милиция сцапает тебя с портвейном – ерунда. Посидишь до утра, отец ремня всыплет, и всё. Но этого правила в законах не было. Но все, от мала до велика, его знали.

Надо быть дома до заката.

Помню, маленьким ещё был, родители повели в кино. И забыли счёт времени. Когда мы вышли, небо горело красным светом, темнело. Я до сих пор помню их лица. Мама побледнела, отец молча схватил меня за руку и потащил к нашей машине. Он гнал по дороге как сумасшедший, забыв про светофоры. Будто мы бежали от самой ночи. Я тогда ничего не спрашивал. Узнать было неоткуда. Мне казалось, что так живут во всём мире.

А в ту ночь… Я, как и родители, просто потерял счёт времени. Всё из-за Ленки, или Светки, уже не помню. Переходный возраст сыграл со мной злую шутку. Короче, пока я мечтал о любви, солнце начало скрываться за горизонтом.

Очнулся, когда всё вокруг начало погружаться в сумерки. По спине побежал мороз. Казалось, как будто кто-то невидимый смотрит прямо в спину. В тот момент я понял, что совсем один. Ленки нет, родителей нет. Вокруг только кусты, которым на меня наплевать, и темнеющее небо.

И я побежал.

В Филатовске власти были странные, но сообразительные. Знали, что люди иногда не успевают во время. Поэтому по всему городу стояли «укрытия». Бетонные будки, чуть больше остановок с маленькими смотровыми окошками под потолком. Серые с железными дверями. У школы, у поворота на гаражи, несколько в парке. Тесные, всего на пару человек, но их было много.

Я добежал до ближайшей, когда небо стало фиолетовым, как синяк. Звёзды сверху наблюдали, как злые глазки. Влетел внутрь, захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Засов щёлкнул. Меня трясло. Я в безопасности! Утром будет серьёзный разговор с отцом. Но главное — я жив!

Я сел на узкую скамейку и успокаивал себя. Какой же ты дурак, Глеб. Чего бояться-то? Темноты? Ты же взрослый. Надо было просто до дома добежать. И всё!

Но я уже не решился выйти.

Вдруг снаружи раздался топот. Тяжёлый бег. Что-то со всего маху врезалось в дверь снаружи.

– Открой, блин! Я знаю, ты там! Впусти, зараза, впусти! – голос с той стороны срывался на панику.

Я в тот момент уже не думал. Щёлкнул засовом.

В будку влетел парень. Тут же закрыл за собой дверь, задвинул засов и сполз по стене. Как всего минуту назад, сползал я.

Высокий, худой, с длинными грязными волосами. В тусклом свете его глаза казались чёрными овалами. Он дышал как загнанный зверь.

– Ты в порядке? – спросил я. Глупо, но надо же хоть что-то сказать. С виду он был цел. Просто слишком уставший, как после марафона.

– Нормально, – буркнул он и отвернулся к стене. Встал и начал смотреть в узкую щель лунного света над потолком.

– От кого бежал? – не унимался я.

Он посмотрел на меня с плохо скрываемым раздражением.

– От ночи. И от НИХ.

Голос хладнокровный. Я тут же замолчал. Сидел на скамейке, ковырял краску. Молчали минут двадцать, наверное, хотя казалось – целую вечность. Я уже чуть не уснул, когда услышал ЭТО.

Крик. Женский вопль. Такой, что внутри всё сжалось. Будто человека убивают.

Я подскочил. Совесть внутри кричала – надо помочь. Рука сама опустилась на засов.

И в тот же момент холодные пальцы сжали моё запястье. Ногти впились в кожу.

– Не открывай!, – прошипел патлатый.

– Ты что, больной? Там же человека убивают!

– Заткнись и слушай.

Он оттащил меня от двери. Я был крепкий малый, но этот дрыщ был невероятно сильным.

– Слушай, – повторил он.

Крик повторился. Один в один! Будто время перемотали назад.

В третий раз однообразный крик был громче и… с какими-то помехами. Как будто испорченный радиосигнал. В голосе было что-то неправильное.

У меня всё внутри сжалось от страха. Патлатый отпустил руку.

– Понял теперь?

Я кивнул и упал обратно на лавку. Руки мелко тряслись. Парень тоже нервничал, топтался на месте, косился на окно.

– Слышал хоть раз про рыбу-удильщика? – тихо спросил он.

Я не ответил. Совсем не хотел знать, к чему он клонит.

– Мы в безопасности? – лишь только спросил я. Стены будки вдруг показались не такими надежными, как раньше.

Он посмотрел на меня, уже без того ледяного безразличия. Видимо, понял, что я не местный юродивый, а просто не в теме.

– Для этого эти будки и построили. До рассвета не высовывайся. Просто жди.

Спать совсем расхотелось. Я чувствовал себя древним человеком, сидящим в пещере у огня, вокруг которой бродят саблезубые тигры. Только у меня не было копья.

В окошке мелькнула тень. Я дёрнулся, хотел было крикнуть, но парень прижал палец к губам. Мы уставились в щель.

Там что-то двигалось. Тихо. Просто тёмные пятна на фоне ночи.

– Удильщик, – тихо сказал он.

В будке стало темно. Луный свет пропал. Я старался дышать как можно тише.

– Неудачный ты выбрал вечер для прогулки, парень, – сказал вдруг он.

– Я тебя раньше никогда не встречал, – выпалил я. Городок был маленький, всех в лицо знаешь. И его я бы точно запомнил.

– Я не местный, – уклончиво ответил он. – Зря ты правило нарушил.

– А ты что тут делаешь?

– Приехал по делам.

Вдруг в дверь постучали. Три чётких, уверенных удара.

– Граждане, у вас всё нормально? – мужской голос, строгий. Не иначе, как милиция.

Я чуть не заплакал от радости. Участковый! Слава богу.

– Да, товарищ сержант, мы… – начал было я.

Патлатый ту же побледнел.

– Молчи!, – прошипел он. – Не открывай рот.

Стук повторился.

– Откройте, нужно убедиться, что у вас все нормально.

Голос обычный. Казалось, он совсем не боится быть там. И это пугало ещё больше.

Я знал нашего участкового, дядю Петю. И его подчиненных тоже знал. Это голос был чужой.

– Открывай, зараза, иначе хуже будет! – голос сорвался на рык.

Мы молчали.

За дверью тоже наступила тишина. А потом раздалось шипение. Как будто спускает колесо самосвала.

В углу будки, на полке, лежала пачка соли и какая-то драная брошюра по гражданской обороне. – Держи, – кивнул парень и сунул в мои руки пачку. – Пригодится.

Я машинально взял соль в руки. Мамам всегда говорила, соль помогает.

Грохот на крыше заставил меня выронить соль. Что-то тяжёлое приземлилось на будку. Бетонные стены задрожали. Затем раздался скрежет когтей по бетону. Будто кто-то царапает школьную доску гигантскими гвоздями.

ОНО походило поверху, понюхало вентиляцию и спрыгнуло.

Потом звон колокольчиков. И топот копыт. Будто мимо пронеслась тройка лошадей. Но в Филатовске лошадей никто не держал.

Я смотрел на парня. Он сидел, закрыв уши руками.

А потом ОНО снова вернулось к двери.

– Глеб! Глебушка, ты там? – голос мамы.

Я вздрогнул.

– Мам?

Патлатый вскочил между мной и дверью.

– Не слушай их.

– Глеб, сынок, открой! Я тебя обыскалась! Папа с ума сходит! Бабушка места себе не находит!

Я замер. Кровь отлила от лица.

– Бабушка умерла несколько месяцев назад, – прошептал я.

– Глеб! Пусти маму! – голос за дверью перешёл на визг, а потом… потом начал меняться. То бас, то писк. То медленный, то тараторит.

– ВПУСТИМЕНЯВНУТРЬМЯСОСВЕЖЕЕ!

Дверь затряслась от удара, штукатурка посыпалась с потолка.

Я забился в угол, закрыл голову руками и начал молиться. ОНО выло, рычало, скреблось. Голос мамы смешивался с звериным рычанием и звуком рвущейся плоти.

– Мы найдём другой вход, – пробасило ОНО напоследок противным голосом.

Патлатый что-то прошептал на неизвестном мне языке.

Тварь за дверью затихла. И ушла.

Так мы и просидели до рассвета.

Когда первые лучи солнца пробились в окно, я поначалу не поверил.

Патлатый встал, размял шею и полез открывать засов. Дверь со скрипом отворилась.

На улице было тихо и спокойно. Обычное утро в нашем городке. Где-то лаяла собака.

Я выполз наружу на ватных ногах. Упал на колени, потрогал асфальт.

Парень вышел следом. Какой-то худой, бледный неформал. Только глаза его в дневном свете оказались не чёрными и холодными, а светлыми и добрыми.

– Эй, – окликнул я его, когда он начал уходить. – Спасибо. Без тебя я бы точно открыл.

Он вдруг остановился, но не обернулся.

– Услуга за услугу.

– Какая услуга? Я же ничего не сделал.

Он промолчал и пошёл дальше.

Не к домам. Он шёл к старому парку. К лесу.

– Постой! Там же…

Он остановился у самой его кромки.

– Здесь мой дом, – крикнул он. – Это хорошее место, Глеб. Но тут есть свои правила. Соблюдай их.

Он шагнул в тень деревьев. И исчез.

Я стоял и вглядывался в чащу леса. В густую листву, которая даже утром казалась мрачной.

Я поклонился лесу. Не знаю зачем. Просто почувствовал, что надо. И пошёл домой.

Родителям сказал, что ночевал у друга. Они, конечно же не поверили, но ругать не стали – видели, что мне пришлось нелегко.

А потом я уехал из Филатовска. Навсегда.

Я так и не знаю, кем был тот парень. И кто скребся в дверь. Но, с тех пор, хотя бы щепотку соли, всегда с собой ношу.

- Морда у него какая-то…неблагонадежная, что ли… –Король повертел портрет в руках.

- Да уж, это не какие-то там заморские, а самый что ни на есть местный! Зато у него не забалуешь! Дисциплина железная! Подъем в шесть утра, закаливающие процедуры, физические упражнения на открытом воздухе. Все будет куда Принцессе энергию девать. Правда, берет не дешево и только золотом!

- Ну тут нужно подумать, взвесить все… - По замку прокатился звон разбитого стекла…

- А хотя знаешь, для своего ребенка никаких денег не жалко! Решено! Отправляй гонца к этому местному Дракону, пусть пока на пол годика договорится, а потом посмотрим…

Урок шёл тяжело. Дети, те, кто мог видеть, наблюдали, как с длинного крючковатого носа Тамары Геннадьевны капает мутноватый пот, те, кто мог слышать, слышали её тяжёлое прерывистое дыхание. И даже те, кто не мог ничего, чувствовали напряжение, исходившее от учителя.

Они не любили Тамару Геннадьевну, которая сама словно слепая не видела, как её ученикам тяжело. И их искренне порадовало, что именно на её урок сегодня пришлись выбросы. Ученики шестого Г, не надевали противогазы, не считали, никак не защищались, никто не мог объяснить, почему делается именно так, а не иначе, просто так было заведено. Когда прозвенел звонок, все вздохнули с облегчением.

Дальше был английский. Елена Павловна его не проводила. Обычно она долго молча сидела за учительским столом, не шевелясь, будто бы боялась, что её обнаружат, а потом так же едва слышно вздыхала и начинала говорить на отвлечённые темы, никак не связанные с иностранным языком. Иногда спрашивала учеников о самочувствие, о родителях, неизменно делала маленький комплимент Марусе.

Но пока Елены Павловны не было. Шла большая перемена.

- Когда же все это закончиться! – заныл Костя и беспокойно заёрзал на одном месте.

Это был призыв. Все, кроме Маруси, вздыхая и охая, медленно подтянулись к парте Кости.

- Ты лучше домой иди, - тихо посоветовал младший из Борисовых большеголовый Дима. – Чего мучаешься?

- А-ыть! – ответил Костя, - тебя не спросил только! Что там дома делать? В стену смотреть? Здесь хоть на вас уродов можно глянуть!

Никто не обиделся, Кристина и Веня усмехнулись, а безротая Тамарка издала довольные булькающие звуки.

- Это мы уроды? Пока ты рубашку не снял, - невпопад пошутил Кирилл, но на него никто не обратил внимания.

- А, похоже, погода меняется, - сказала Кристина, которая ритмичным покачиванием головы раскачивала свою коляску вперёд назад, как бы убаюкивая себя.

- Ай, что ты врёшь! – крикнул Костя, - откуда знаешь?

- А я ног не чувствую! – ответила Кристина и показала на две культи, что тряслись в такт её движениям.

В этот раз захохотали все, а больше всех сама Кристина. Было в этом смехе что-то животное, гнетущее, дети вроде бы и не смеялись, а надрывно кричали.

- Ну, что там слышно про тех? – спросил Коля. -  Видел?

- Да так, - отмахнулся Кирилл поворачиваясь на звук голоса Коли. – Что сейчас?

- Ну, да, - покачал головой Коля. – Её мать приходила в школу плакала, я слышал. В тот день последний урок у Павла Сергеевича был, я его ждал, а с ним так долго тот милиционер разговаривал. Я уже устал. Но зато он мне печенье дал, когда уходил, а Павел Сергеевич молоко купил. Потом, правда, с родителями моими ругался.

- Чего так? – спросил немногословный Веня, и, тут же положил голову на грудь и закрыл глаза, будто бы уснул, но Коля этого не видел.

- Ругал их! – в голосе мальчика послышалась искренняя радость. - Говорил, что за мной не смотрят, не берегут, а потом плачут, как Танькина мать. Ещё что-то про закрытие города и конец, но я уже не слушал, - он на мгновение замер прислушиваясь к чему-то, а  потом продолжил. - Они думают, что Павел Сергеевич Таньку и хлопнул, поэтому теперь морали им и читает.

- Это как? – прошелестел очнувшийся Веня. – Такой положительный мужчина.

- Ну не знаю, - отмахнулся Коля и чуть не попал Тамарке по голове. – Что слышал, то и рассказываю.

- А, не знаю, не знаю! – Кристина неожиданно вклинилась в разговор мальчишек, хотя всего секунду назад что-то втолковывала почти спящей Клаве, что безвольно кивала головой, соглашаясь со всем, что говорит подруга. – Моя сестра рассказывала, что этот ваш положительный мужчина замашки имеет отрицательные! Она и сама видела!

- Видела, - заскулил Коля и потёр пустые глазницы. – Глазам своим не верь. Они все врут.

- Ага, - Клава чуть подалась вперёд, - моя мама тоже так говорит. Это они в церкви услышали.

- Не нравиться мне эта церковь, - сказал Дима, - наша мама тоже туда ходит.

- Они просто боятся, - сказал Кирилл и покачал головой. – Придумывают всякое…

За окном медленно падал крупный пепел, сейчас он покрыл все улицы, крыши домов, скамейки в парке, но не пройдет и пяти минут, все исчезнет, испарится, и люди будут жить спокойно до следующих выбросов. Все замолкли. Было слышно, лишь, как тикают часы у доски, как булькает что-то внутри Тамарки, как кряхтит Костик, как смеются в коридоре довольные пятиминутным отдыхом ученики.

- Скоро все будет опять! – неожиданно взвыл Витя. Взвыл, словно раненый зверёк и тут же затих, всхлипывая и щурясь. – Они приду-у-ут!

- А я думала, он и забыл, как говорить, - прошептала Кристина, недоверчиво косясь на братьев.

- Тихо, ты! Не надо, - Дима легко шлепнул брата по ногам. – Хватит, ты всех пугаешь. Он вот так и на людях себя ведёт. Не воспитанный стал ужас, - покачал он головой.

- Ладно тебе, - сказал Кирилл. – Страшно ему просто.

- Ничего, надо быть мужчиной, надо уметь терпеть. Не просто же так все случилось. И нам своё надо отбыть. Надо крепиться.

- Ну, скажешь тоже, крепиться. Представь он, словно заперт там внутри, ничего не видит, не слышит, и понять ничего не может, - Костя печально посмотрел на Витю. – Ему бы уйти по-хорошему. Чего ждёте?

- Уйдём, - уверенно сказал Дима, постукивая руками-макаронинами по брату, как бы успокаивая его, - но мы уйдём самые последние. Не спрашивайте, так надо, ребята.

В коридоре жалобной трелью разлился звонок на урок. Топот опоздавших, последние крики и повисла густая тишина, слышны были лишь глухие голоса учителей, которые что-то рассказывали ученикам.

- Елена Павловна опаздывает, - крикнула Клава. Она всегда кричала, ей казалось, что раз она не слышит других, то и они не слышат её. – Как всегда!

Все покачали головами. Говорить больше не хотелось. Только Дима Борисов, который больше всех любил эти их маленькие собрания, никак не унимался.

- На праздник все пойдут?

Это был вопрос не для них, такое можно было спросить у взрослых, у других, здоровых детей, которые могли сами решать, как провести этот день, а здесь каждый знал, что выбора у них нет. Может быть, Коля и хотел бы сходить, но родители будут заняты, и весь день он проведёт в своей комнате, медленно съедая отложенное печенье, которое ему купил Павел Сергеевич. А Кирилл с удовольствием бы остался дома, но мама непременно оденет его в неудобный синтетический костюм, заправит коротенькую футболку в штаны и поведёт на праздник, ведь там же будет выступать Вовчик, нужно поддержать брата. Поэтому на такой неудобный вопрос все ответили лишь покачиванием головы и невнятным кряхтением, а Коля и вовсе захлюпал носом, готовый, кажется заплакать от жалости к самому себе.

- А, будем, не будем, какая разница? – ответила Кристина, которая считала важным не оставлять ни один вопрос без ответа. – Ничего не измениться. Я раньше думала, что соберутся на праздник и все всё поймут, а теперь уже не верю!

Тамарка жалобно захлюпала.

Веня потёр лысенькую зелёную голову и с неестественной ему злобой сказал:

- Не будь кое-кого, не было бы и этого праздника… Все по другому бы было!

Не сговариваясь, все посмотрели в сторону Маруси. Она сидела, а возможно и лежала, а может и стояла за своей неизменной первой партой. Её растёкшееся тело мерно поднималась под звуки тяжёлого дыхания. На бледной коже выступали наросты и бугорки, которые чуть покраснели, после слов Вени.

- Да, ладно тебе… - начал было Кирилл, но его прервал Костя:

- Правильно все Веня говорит. Нам такие не нужны… Маруся, может с тебя начнём?

Скрипнула дверь. В класс, стуча каблучками, зашла Елена Павловна. Не спеша дети стали расходиться за свои парты. Начался урок.

Кирилл сидел на задней парте. Он смотрел на Марусю. Точнее на то, что раньше было Марусей. Он знал, что другие винят её, но это было не правильно. Сейчас внутри Маруси Маруси-то и нет. Теперь их там трое.

Дорогие читатели, извините за задержку выхода глав, были технические трудности! Спасибо за ожидание!

Свет на станции горел ровно, почти ласково — и от этого казался подозрительным. Метро редко позволяет себе ласку, оно любит деловитость: лампы жужжат, где-то мерцает одна-две, под потолком дрожит табло, и ты, проходя по платформе, не замечаешь этого, потому что привык. Здесь же свет был слишком чистым, будто его вымыли и отполировали вместе со стенами, будто кто-то хотел доказать, что всё нормально; и от этой старательной нормальности у него внутри поднималось неприятное чувство, не похожее на страх — скорее раздражение: когда порядок делают слишком идеальным, это обычно означает, что он больше не человеческий.

Платформа была почти пустая. Не «пустая ночью», когда последние пассажиры зевают и не смотрят друг на друга, не «пустая между поездами», когда воздух на секунду выдыхает, а просто пустая, как макет. Скамейки стояли, урны были на месте, информационные таблички висели ровно, но на полу не было следов — ни грязных отпечатков подошв, ни жевательной резинки, ни тех мелких разводов от мокрых ботинок, которые остаются всегда, даже если уборщица недавно прошла шваброй. Чистота без следов — это не уборка, это отсутствие жизни, и он ловил себя на том, что несколько раз бессмысленно смотрит под ноги, словно пытается найти доказательство, что здесь до него кто-то ходил.

Часы под потолком показывали 14:12.

Он поднял глаза на циферблат автоматически — как делал тысячу раз за смену, не для себя, а чтобы сверить внутренний ритм с внешним: через сколько минут будет следующий поезд, успеет ли женщина с коляской, стоит ли кого-то подгонять или можно дать людям выдохнуть. Секундная стрелка не двигалась.

Сначала он решил, что просто моргнул неудачно, и посмотрел снова, задержав взгляд дольше. Секундная стояла. Минутная — тоже. Часы не спешили, не отставали, не «застревали», как у старых механизмов. Они стояли так, словно время здесь не требовалось — словно циферблат был декорацией, а не прибором.

Он нахмурился, подошёл ближе, хотя ближе — слово условное, когда часы висят высоко и ты всё равно смотришь на них снизу вверх, как на власть. На стекле виднелись отпечатки ладоней — бледные, почти стёртые, но настоящие. Отпечатки не были жирными, не были размазанными; они выглядели так, будто кто-то долго стоял здесь и держал ладони на стекле ровно и спокойно, словно пытался не разбить, а удержать.

Он машинально протёр стекло рукавом. Отпечатки не исчезли.

— Странно, — сказал он вслух.

Собственный голос прозвучал здесь неправильно. Не громче и не тише — одиноко. В обычном метро голос тонет в гуле и возвращается к тебе привычным эхом; здесь эхо пришло с задержкой и со смещением, будто слово повторили не его голосом. По коже прошла короткая волна мурашек, как от сквозняка, которого нет.

Он выдохнул и отступил. Вещи ведут себя странно — бывает: проводка, механизм, уборка, диспетчер. Всё это объяснимо, всё это исправляется, если не сразу, то в ближайшие часы. Он всю жизнь работал внутри объяснимого, и даже когда реальность начала давать трещины, цеплялся за привычку: если есть сбой — значит, есть причина; если есть причина — значит, есть инструкция. Он умел превращать хаос в чек-лист, и это было его талантом и его защитой.

Он прошёл вдоль платформы, взглядом отмечая то, что обычно отмечал автоматически: линия безопасности, край плитки, поручни, отсутствие подозрительных предметов. На одной лавке лежала газета. Он поднял её, пролистал. Заголовки держались, а дальше текст распадался: буквы теряли смысл, слова превращались в наборы знаков, предложения обрывались на середине, как разговор, который оборвали на полуслове. Он перелистнул ещё раз не потому, что хотел дочитать — ему было важно проверить, повторяется ли это везде или только на одной странице. Повторялось.

Он сложил газету и положил обратно аккуратно, так, как кладут вещь на место, даже если она уже сломана: привычка к порядку сильнее раздражения. Выкинуть газету в урну ему даже не пришло в голову. Не потому что жалко — потому что газета здесь была «на месте», как часть декорации, и убрать её означало бы признать, что он имеет право менять обстановку. А он впервые почувствовал: право менять у него забрали — не грубо, не силой, а тем, что место стало слишком уверенным в себе.

Он не испугался. Испуг — когда видишь угрозу. Здесь угрозы не было. Здесь было ощущение, что платформа существует сама по себе и ему, как человеку, оставили роль, но не оставили свободу. Это чувство было неприятным, но знакомым: оно напоминало службу в молодости, когда приказ выполняешь не потому что понимаешь, а потому что «так надо», и смысл перестаёт быть личным.

Он снова прошёлся, потом ещё раз — и поймал себя на повторе. Маршрут был одинаковый: от одного края платформы до другого, взгляд на часы, взгляд в тоннель, взгляд на табло, шаг назад. Он делал так и раньше, в тихие дни, когда пассажиров мало, но раньше это было ожидание следующего события. Сейчас он почувствовал: ожидание стало событием.

Табло светилось ровно. На нём было одно слово: ОЖИДАНИЕ.

Он видел его уже несколько раз, но мозг отказывался принимать это всерьёз: табло должно показывать «Поезд прибывает», «Осторожно, двери закрываются», название станции. Одно слово, да ещё такое, выглядело как чужой юмор. Он подошёл ближе и заметил: буквы дрожат совсем чуть-чуть, но не по-технически — не «мигают», а как будто сдвигаются, как мышцы под кожей. Он моргнул, и на долю секунды слово распалось на набор знаков — и тут же вернулось обратно, будто место проверило, заметит ли он.

Он заметил.

И сделал вид, что не заметил — потому что в его профессии иногда важнее не то, что ты видишь, а то, что ты признаёшь «официально существующим». Если начать признавать всё, сломаешься.

Он хотел уйти в служебное помещение — и не мог вспомнить, где оно. Это было самым неприятным. Он точно знал: на каждой станции есть дверь, куда пассажирам нельзя, где сидят дежурные, где аптечка, где щиток. Он прошёл вдоль стены, искал знакомые таблички — и не находил. Двери были. Серые металлические, с ручками. Но на них не было ни надписей, ни номеров — и главное: они не будили в памяти «карту». Он мог дёрнуть каждую, проверить, но внутренний механизм, который обычно говорит «эта дверь ведёт туда», молчал.

Он попробовал одну. Дверь не открылась. Не заперта — просто не открылась, как будто была нарисована. Он приложил ладонь — металл оказался холодным, но холод был не металлический; он был чужой, как поверхность, которая не отдаёт тепло. Он отдёрнул руку и почувствовал желание протереть ладонь о брюки, будто прикоснулся к чему-то липкому, хотя липкости не было.

Он снова посмотрел в тоннель. Темнота там была плотной, но привычной. Он ждал света фар, грохота, гула — ждал, что придёт поезд и всё станет нормальным: звук, движение, люди, человеческие раздражения. Метро оживает, когда приходит поезд. Пока нет поезда — это просто шахта.

И тогда он вспомнил женщину.

Он не знал её имени, но имя почему-то возникло само — Анна — как подсказка, произнесённая не голосом, а мыслью; и от этой подсказки в груди неприятно кольнуло. Женщина пришла на платформу без суеты, без той характерной растерянности, которую он видел у людей на незнакомых станциях. Она не спрашивала, куда идти. Она шла так, будто уже выбрала направление, и это выбивало его из привычного контроля: люди в метро всегда немного сомневаются, даже уверенные. Они сверяются. Оглядываются. Она — нет.

Он подошёл к ней тогда, как подходил ко всем: не грубо и не мягко — выполняя роль. Слова вылетели стандартные, отточенные, как чеканка:

— Вы задержались.
— Не всем дальше.
— Вы знаете, куда идёте?

Он произнёс их — и только потом почувствовал странность. Он всегда говорил конкретнее: «Не стойте у края», «Пожалуйста, пройдите дальше», «Билет предъявите». Здесь слова звучали так, будто он был не человеком, а текстом на табло. И хуже: они прозвучали так, будто он сам в них верил, хотя не мог объяснить, почему.

Анна смотрела на него спокойно — но не как на сотрудника. Она смотрела так, будто видела за формой человека. Этот взгляд был не просьбой и не вызовом. Он был признанием: я вижу, что ты тоже здесь не по своей воле.

Она сказала:

— Я ищу человека.

Не спросила. Не оправдалась. Не объяснила. Сказала так, как говорят правду, когда устали спорить с чужой логикой.

И он… кивнул. Он кивнул не потому, что хотел помочь, а потому что спорить с таким тоном было бессмысленно. И показал направление. Показал лестницу, которую до этого не замечал. Лестница будто всегда была, но стала видимой только тогда, когда он решил, что она должна быть.

Анна ушла. Пришёл поезд или не пришёл — он не мог вспомнить. Он помнил только её уход и ощущение, возникшее после, будто в нём что-то сдвинулось и стало необратимым.

Он сел на лавку, как садятся люди, внезапно понявшие, что устали не телом — смыслом. Лавка была холодной, но терпимой. Он положил трость рядом — и только потом осознал, что трость сама по себе странная деталь. Он не помнил, когда начал носить трость. Нога не болела. Он не был калекой. Трость появилась как будто сама — и при этом ощущалась правильной: без неё он чувствовал себя «не на месте», как без формы.

Он посмотрел на свои руки. Руки были обычные: сухая кожа, мелкие трещины, коротко подстриженные ногти, след старого пореза на костяшке. Руки работника. Руки, которыми держат билет, рацию, поручень, пачку документов. И он вдруг понял, что давно ничего не держал, кроме трости и края формы. Он не проверял жетоны. Не спорил с пассажирами. Не ловил людей за рукав у турникетов. Он просто ходил и смотрел.

Он попытался вспомнить последнюю смену до. До чего — не мог сформулировать. До того, как станция стала пустой? До того, как часы остановились? До того, как табло стало говорить одним словом? В памяти была каша из смен, лиц и голосов, но стоило вытащить конкретный день — и оставались только общие ощущения: ранний подъём, лестница вниз, запах железа. Никаких дат. Никакого «домой». Никакого «выходного».

Дом. Он попытался представить квартиру и понял, что не помнит, какой ключ у него от двери — круглый или плоский. Он помнил, что ключ был, но не помнил форму. Он помнил чашки, но не помнил, из какой пил. Он помнил женщину — силуэт, голос, — но имя расплывалось, как текст в газете. Это было хуже страха: это было стирание.

Он поднял голову и посмотрел на табло.

ОЖИДАНИЕ.

Слово вдруг стало не надписью, а описанием его состояния. Он ждал не поезд и не человека. Он ждал, потому что это стало его функцией.

В тоннеле появился свет.

Не было привычного нарастающего гула, не было вибрации в зубах. Свет появился тихо, словно включили лампу в темноте. Потом проявились окна. В окнах — лица.

Лица были спокойные. Не испуганные, не злые, не мёртвые. Просто спокойные. И улыбались. Не широко, не клоунски — правильно, как улыбаются люди в рекламе. От этой правильности у него внутри всё сжалось.

Поезд остановился без звука.

Двери раскрылись. Внутри — чистота, такая же слишком чистая, как на платформе: сиденья целые, поручни блестят, пол без мусора. И ни одного настоящего пассажира. Только лица в окнах, прижатые к стеклу изнутри, будто кому-то важно смотреть наружу.

Он сделал шаг назад. Не потому что боялся, что поезд его схватит. Он боялся другого: что если сделает шаг вперёд, то не сможет вернуться. Не телом — смыслом.

Он стоял у края платформы и вдруг понял: в его голове нет вопроса «куда ведёт этот поезд». Вопрос был другой: для чего.

Ответ пришёл не словами — ощущением: поезд нужен не чтобы перемещать. Он нужен, чтобы фиксировать. Переводить состояние в роль. Доводить до совпадения.

Он вспомнил Анну — как она уходила. Как она не совпадала. Как была человеком среди слишком правильных декораций. И понял: её уход был не движением. Это был отказ принять предложенную роль. Она не была пассажиром. Она была выбором.

А он… он давно не выбирал. Он исполнял.

Двери поезда закрылись. Состав ушёл тихо, как мысль, которую ты не успел поймать. Свет в тоннеле исчез, платформа снова стала пустой. Часы всё так же показывали 14:12.

Он встал, взял трость и пошёл вдоль платформы.

И по мере движения начал замечать мелкое, от чего раньше отворачивался мозг. Под лавкой лежал жетон — старый, потёртый. Он поднял его. На жетоне не было названия. Было кольцо царапин — будто кто-то долго крутил его в пальцах, пока не стёр всё лишнее. Он положил жетон обратно, потому что понял: это не его. Это чей-то якорь, оставленный здесь как метка «я был».

На стене, на уровне глаз, тянулись тонкие царапины — ряд за рядом, как отсчёт. Кто-то стоял здесь и считал не минуты, а попытки не потерять себя. Он провёл пальцем по одной. Царапина была свежая. Ногтем. Человеческим.

Ему захотелось спросить: «Кто ты?» — но спрашивать было не у кого. Платформа была пустая. И тогда он услышал тихий звук, будто где-то далеко ногтём провели по стеклу.

Он остановился.

Звук повторился — ближе. Не громче, а ближе, как будто пространство сокращало дистанцию.

Он повернул голову: никого. Но в отражении стеклянного щита со схемой эвакуации прошла тень — тонкая, высокая — и исчезла. Он моргнул и понял: тени на этой платформе ведут себя неправильно. Они то появлялись, то исчезали — и иногда двигались не в ту сторону, куда должен двигаться свет.

Он сделал вид, что не заметил. В его профессии способность «не заметить» иногда спасает больше, чем способность «заметить».

Он подошёл к табло.

ОЖИДАНИЕ.

Слово дрогнуло, и на секунду под ним появилась тонкая строка — как второстепенное объявление, которое обычно никто не читает: «СОХРАНЯЙТЕ ДИСТАНЦИЮ». Строка исчезла, как только он попытался сфокусироваться.

Он усмехнулся — коротко, без радости.

Дистанцию от кого? От края? От поезда? От людей? Или от самого себя? Дистанцию сохраняют, когда есть опасность столкновения. Здесь столкновение было не телесным. Здесь сталкивались состояния.

Он подошёл к краю платформы и заглянул в тоннель. Там было темно, но темнота не была пустой. Ему казалось, что в глубине кто-то стоит и смотрит. Не человек — присутствие. Оно не приближалось, потому что не торопилось. Оно знало: время здесь всё равно стоит.

Пальцы сжали трость крепче. Через неё он чувствовал пол. Если отпустить — пол станет неуверенным. Он не хотел проверять.

Он вспомнил, как в молодости устроился в метро. Тогда это была стабильность: зарплата, форма, льготы. Он помнил первый выход на платформу, вибрацию от подходящего состава, объявления «Осторожно, двери закрываются». Тогда он улыбнулся по-человечески — потому что почувствовал себя частью большого механизма, который работает. Механизм был честным: он не требовал любить, он требовал выполнять.

И теперь он понял, что попал в механизм другой природы. Механизм, который не обслуживает людей — обслуживает себя. А он, со своей привычкой выполнять, оказался идеальным элементом.

Он снова сел и попытался вспомнить, сколько времени здесь. Сколько поездов прошло. Сколько людей. Сколько… Он не мог. Память превратилась в повтор: пустая платформа, слово на табло, неподвижные часы, поезд с улыбками, женщина, которая не совпала. Всё остальное было размыто, как текст в газете.

Он понял, что его «я» держится на двух вещах: на воспоминании о работе и на привычке говорить. Пока он помнит, что он контролёр, и пока он говорит — он существует как человек.

И тут он услышал шаги.

Шаги были тихие, но реальные: не эхо, не шорох. Он поднялся, выпрямил плечи, поправил форму — движение автоматическое, почти ритуальное. В конце платформы показался силуэт. Человек шёл медленно, будто не хотел спешить. Лица не видно. Походка осторожная.

Внутри поднялось облегчение — настоящее, человеческое. Не потому что пришла помощь, а потому что пришёл свидетель. Если другой человек видит эту станцию, значит, она существует не только у него в голове. Значит, он не один со своим повтором.

Он сделал шаг навстречу и уже открыл рот, чтобы сказать привычное, но слова не вышли. В горле возникло сухое ощущение, будто дыхание перекрыли не силой — вниманием. Он почувствовал: если скажет «не те слова», нарушит порядок. А нарушать порядок он не умел.

Силуэт остановился — и он понял, что это не человек. Это была фигура без лица, как манекен. И улыбка на ней была слишком правильная.

Он отступил. Фигура не двинулась. Она просто стояла и смотрела.

Он моргнул — и фигура исчезла, будто её вырезали из кадра.

Облегчение сменилось усталостью. Его нервная система, привыкшая к реальным угрозам — толпе, драке, падению на рельсы, — здесь тратила силы на то, что нельзя ни задержать, ни вывести, ни записать в журнал. Это и было самое страшное: отсутствие протокола.

Он снова подумал о лестнице, которую показывал Анне. Подошёл к месту, где она должна была быть. Там была стена. Чистая. Без шва. Без двери.

Он приложил ладонь. Стена была холодной и гладкой, будто только что окрашена. И ему показалось — на долю секунды — что под ладонью что-то шевельнулось, как мышца. Он отдёрнул руку, и отвращение подкатило к горлу: не страх, а физическое неприятие того, что мир вокруг — не декорация, а материал, который реагирует.

Он сел снова и понял: дальше будет только одно. Либо он станет частью места, либо разрушится как человек. Осознание было сухим, без пафоса — как диагноз.

Он попытался вспомнить своё имя.

Имя было рядом, короткое, когда-то произнесённое дома и на работе. Но оно не приходило. Он открыл рот и сказал первое, что смог вытолкнуть из памяти:

— Сергей.

Слово не цеплялось ни за что. За ним не стояло лица, голосов, истории. Он понял: имя здесь не удержится. Здесь удерживаются роли.

Он поднялся и снова прошёлся по платформе. В какой-то момент заметил, что шаги не дают звука. Ботинки были на месте, подошвы касались пола — но звука не было. Он сделал шаг — тишина. Второй — тишина.

Он ударил тростью по полу. Звук был. Сухой, короткий.

И он понял: место оставило звук только трости. Только символу. Остальное — лишнее.

Страх поднялся впервые по-настоящему: не смерти и не боли — того, что его редактируют. Убирают детали. Оставляют функцию.

Он почувствовал, как рот сам собой пытается сложиться в лёгкую «правильную» улыбку. Он сжал челюсть, заставил лицо вернуться в нейтральное. Лицо подчинилось — но с задержкой, на секунду позже, чем должно. Он понял: даже мимика теперь не полностью его.

Он посмотрел в стекло щита со схемой эвакуации. Отражение было его: форма, трость, лицо. Но улыбка в отражении появилась на мгновение раньше, чем на его настоящем лице, и исчезла чуть позже. Он моргнул — и всё стало нормально. Но тело запомнило несостыковку раньше разума.

Слишком долго смотреть нельзя — он понял это не умом, а кожей: внимательный взгляд здесь становится действием, а действие — согласием.

В тоннеле снова появился свет. Поезд приближался.

Он не хотел смотреть — и посмотрел. В окнах лица. Улыбки. Слишком правильные.

Поезд остановился. Двери открылись.

Он сделал шаг назад. Потом ещё. И вдруг понял: он не должен уходить. Не потому что поезд опасен, а потому что место ждёт, что он останется. Оставание — его роль.

Двери закрылись. Поезд ушёл.

Он остался.

Платформа снова стала пустой. Часы всё так же показывали 14:12.

Мысли начали становиться короче. Не от усталости — от того, что длинные мысли здесь не нужны. Длинные мысли — человеческие. Месту нужны короткие инструкции.

Он поднял трость и медленно, почти торжественно коснулся пола.

Звук получился сухой и уверенный — как отметка. Он хотел просто проверить. Но звук вышел как утверждение.

Платформа будто подтянулась, стала чуть более уверенной, как если бы механизм получил подтверждение: элемент на месте.

И он вдруг понял, что не помнит лица Анны. Он помнил её присутствие, её направление, её отказ ждать — но лицо расплывалось. Это было хуже всего: важное оставалось как принцип, а важное как человек исчезало. Так и происходит ассимиляция: сначала умирают детали, потом остаётся схема.

Он попытался удержать лицо в памяти — на секунду получилось: тёмные волосы, спокойные глаза, выражение усталой решимости. Но как только он попытался «приблизить», изображение рассыпалось, как газетный текст. Память здесь тоже подчинялась правилам. Память не должна держать чужое. Память должна держать роль.

Он услышал голос.

Не объявление. Не динамик. Голос прозвучал рядом с ухом, как мысль, которую произнесли вслух:

— Сохраняйте дистанцию.

Он обернулся. Никого.

Голос повторился тише:

— Сохраняйте.

Это было не пассажирам. Это было ему.

Он подошёл к краю платформы и заглянул в тоннель. Темнота там была как горло. В этом горле что-то дышало — не слышно, но ритм чувствовался, как чувствуешь трогание поезда ещё до движения.

Он выпрямился и посмотрел на табло.

ОЖИДАНИЕ.

Он прошептал:

— Ожидание.

Слово не прозвучало чужим. Оно прозвучало как название его самого. Он понял: пока сопротивляешься, слово остаётся снаружи. Как только произносишь — оно внутри.

Он снова ударил тростью по полу.

Звук был чёткий. Правильный.

Внутри стало тихо — не вокруг, а в нём. Будто собственный шум — мысли, раздражения, попытки вспомнить — выключили. Осталась функция: стоять, смотреть, говорить.

И тогда он понял, что растворение — это не момент, когда тебя «забирают». Растворение — это момент, когда ты перестаёшь удерживать себя сам.

Он снял фуражку и посмотрел на неё, как смотрят на вещь из жизни до процедуры. Фуражка была чистая, аккуратная, без потёртостей. Настоящая вещь, прожившая годы смен, должна быть изношенной. Здесь вещь была реконструкцией.

Он положил фуражку на лавку.

Это было похоже на отказ от имени.

В тоннеле снова появлялся свет. Поезд приближался.

Он не отступил. Стоял ровно, как стоял много лет, встречая составы. Теперь он встречал не поезд. Он встречал совпадение.

Поезд остановился. Двери раскрылись. В окнах лица. Улыбки.

Он увидел своё отражение в стекле двери вагона. Отражение улыбалось. И на этот раз улыбка была синхронной — не опережала и не запаздывала. Правильной. Согласованной.

Он не почувствовал боли. Не почувствовал ужаса. Он почувствовал спокойствие — то самое опасное спокойствие, которое приходит не от принятия, а от отключения.

Он шагнул не вперёд и не назад — он шагнул внутрь роли.

И в этот момент поезд не забрал его телом. Он даже не вошёл в вагон. Он просто перестал быть тем, кто может сделать шаг не по инструкции.

Поезд ушёл. Платформа снова стала пустой.

Часы всё так же показывали 14:12.

На табло светилось ОЖИДАНИЕ.

А посреди платформы стоял Контролёр — ровный, аккуратный, с тростью в руке; и если бы кто-то сейчас появился в конце платформы, он бы сказал привычным голосом, без угрозы и без утешения, без злобы и без сочувствия — так, как говорят правила:

— Вы задержались.

И сам уже не вспомнил бы, что когда-то у этого голоса было имя, дом и ключи, форму которого он больше не мог представить.

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход