Серия «Доза ветров»

- Ударилась? Осторожнее... Куда ты положила, вспомни! За хлебницей может быть?

Собака посмотрела на Домового, громко зевнула и безнадёжно повела лапой.

Домовой, как истинный Хозяин помещения, погрозил ей чем-то из своих туманных контуров. Но ясно, что кулаком...

- Зайдёшь мне ночью в кухню, я тебя так привечу! Вспомнишь тогда, где мои конфеты!

- От нехристь, - про себя сказала Собака, - угрожает ещё.. А не надо разбрасывать, коли твоё! Кто успел - тот и съел, закон такой не отменяли, вообще-то.

Но вслух выступать не стала. Мало ли, сущность древняя, ещё чихун нашлёт либо икоту.

И так от конфет этих икается, быстро есть пришлось. От него ведь не спрячешь.

Надо бы своих болезных с кухни увести, пока сами целы и утварь не перебили. Иначе он будет до ночи всё оттирать, а она потом переставлять до утра. А Хозяина такая активность раздражает.

Опять ботинок грызть придётся... Какой бы выбрать? Лучше его, он побольше, потяжелей.

Ох, и шуму будет!

- Начальство, присоединитесь?

- Нет уж, сытые вперёд! Когда поумнеешь, зови, покалякаем. Развлечём наших дармоедов.

- Вы бы на них не очень серчали..

- Да я и так не очень. Жила б ты здесь, если б я серчал, как же!!

И снова из дымки очертания какие-то. Да ясно, что кулак! Сатрап необразованный.

Вот я дедушку приметила на детской площадке у библиотеки. (Где шкаф для книжек стоит.) Сам в очках чёрных дырчатых, с палочкой, а книжки пальцем читал! Не знал, что я под скамейкой слушаю.

Надо бы этому тёмному рассказать, чего пишут, что печатают. Ведь путь из сатрапов в благодетели не такой долгий, если по нему идти.

- Я все твои мысли слышу, дурочка ты с переулочка! Стучи ботинком-то, мамзель фу-фу, а то они уже за плиту сунулись! Им туда нельзя, обоих родимчик хватит. Кладка там у меня.. Хорон тайный.

Голоса из кухни взаправду стали громче.

- Да пёс с ними, с конфетами!! Других купи или сушек, вон, положи!

- Ну какие сушки?! Пора угостить в новом году, а то обидится Сам, проучит... Подожди, что ты такое сказал? Пёс с ними?!

Оба сразу:

- Белка!!! Белка, иди сюда! Где конфеты? Или хотя бы фантики...

Собака со всей мочи ударила ботинком об пол.

Домовой дунул, плюнул, щёлкнул с присвистом, вздыбив собаке холку. И ликующе хохотал до полного растворения в коридорном зеркале. Которое вспомнило молодость, мельхиоровую раму, трепетный будуар и зарделось, окончательно помутнев в этом неромантичном столетии.

Давним крещенским бдением моя сестра Лера сказала, что как-то захотела выяснить, откуда взялся источник, когда пересохло его озерцо, кто и что видел в этой воде. (Мы все, конечно, напряглись.) А после, говорит она, раздумала. "Бог даёт - я принимаю с благодарностью!" - счастливо добавила Лера. Замолчала и продолжила свой "вечер при свечах", улыбаясь безо всякого притворства. Самой доброй и открытой улыбкой в мире.

Я никогда не пытался вызнать ничего лишнего. И думать о серебряной воде особо не думал. Заглядывал, прежде чем её выпить, в свою кружку, налитую из общего чана, но ахал лишь для приличия. Просто всегда видел там, за водой, одно и то же. Дрожащее пламя свечки, отражённое, вероятно, от Лериных канделябров.

Много зим я не бывал дома на праздниках. Но в эту приехал и застрял - так завалило дороги и всё вокруг. В бесконечном полутёмном сугробе к далёкой точке с источником приближался огонёк. Из чего мы поняли, что одряхлевший священник поднимается к кургану с горящей лампадкой.

Отец пошёл за водой сам. Донёс ведёрко, поставил в горнице и замер, согнувшись. Не мог ни отойти, ни отодвинуть ведёрко от себя, боясь опрокинуть. Пальцы на руке не разгибались, а до нас не доходило, в чём дело. Настолько странен и пугающе безмолвен был отец, весь покрытый ледяной коростой. Словно чужак в своём доме...

Вилюшка к чану не выросла, просто смещались по порядку, по старшинству. Я получался крайним, это ещё терпимо! А вот до меня теперь стояло плотное пустое место, которое я ощутил холодным и неживым. Душась слезами, я уронил свою кружку со светлым донышком, покатившуюся к печке. И не бросился за ней, нет.. Я опустил всё кипящее болью лицо в серебряный чан.

Там, за мелкой студёной волной, желтели огоньки. Сливками на молоке, образуя жирные загогулинки. Под ними сидела девушка с сиятельными звёздочками глаз. Она умиротворённо шила и мягко улыбалась под своё занятие.

Это чудо с моей сестрой Лерой случалось раз в году. Больше всего на свете она любила и умела шить. Рано ослепнув, шить она продолжила, только никак не могла продеть нитку в игольное ушко. Помогать себе не позволяла: тогда, мол, всё выйдет насмарку! Но как-то раз, на двенадцатом году, Лера увидела в серебряной воде Иглу-золотое ушко, предмет из выдуманной ею сказки. После чего села у свечки, продела нитку и успела окончить вещь до рассвета.

Кто бы мог подумать, что она в одиночку попробует пройти к источнику взрослой девушкой, когда надзор за ней давно ослаб? Кто бы мог представить, что нелепый семейный обряд (почитающий, вплоть до имён, забытых предков: то ли раскольников, то ли язычников, бог весть) будто и родился для одной незрячей наследницы? Верящей в чистую суть мироздания, омытого серебряными "окиянами" прозрения... Порой, как штормит, беспощадного. Иногда же, к жаждущим, милосердного.

Я опрокинул чан и зашумел в её уголок, не вставая с коленок от стола: "Лера! Лера!!". (Когда её провожали туда, на другую сторону от дома и пониже кургана с ключом, я не успел прибыть вовремя. Так и не отгоревал по ней, не откричал.) Отец плакал навзрыд, смущаясь и растекаясь на глазах сосульками с не снятой с себя овчины. Не уследил он тогда за ней, а видел, что пошла куда-то... И только мать, преемница какой-то сложной, как узел, веры своих пращуров, просила тихонько и скорбно: "Не убивайся, сыночек! Грех тут роптать. Она была счастливица, звёздочка наша, Создателем поцелованная".

А пролитая вода всё искристее серебрилась под коптящими свечами.