Касаясь Пустоты: Глава 10
У Майкла Колдвелла выдался хороший день — что случалось редко, когда несёшь ответственность за целую планету. Пусть это были не десятки миллиардов Земли, но жизнь восьмисот миллионов человек на Марсе буквально зависела от его решений — от сухих подписей под документами, от цифр в отчётах, от коротких «одобрено» и «отклонено», которые определяли, будет ли в куполах воздух, в магистралях — вода, а в городах — свет.
Марс не прощал ошибок. Здесь не было естественного запаса прочности — ни океанов, ни лесов, способных сгладить последствия просчётов. Даже местная бактериальная жизнь, тщательно исследованная и считавшаяся условно безопасной — время от времени преподносила сюрпризы: мутации, вспышки странных инфекций, реакции с земной биосферой и аграрными фермами, требующие быстрых решений, карантинов и программ вакцинации.
Каждый сбой отзывался цепной реакцией: давление в куполах, температура в жилых секторах, поставки пищи, психика людей, неделями не видящих открытого неба. Всё было связано — и всё сходилось к его столу.
Хорошие дни на Марсе были редкостью. Пыльная буря, которая по спутниковым снимкам должна была накрыть Марс-Сити минимум на несколько суток, уйдя в стадию глобального шторма, неожиданно свернула, сместившись к Новому Аргенту. Прогнозы пересчитывались в реальном времени, карты ветров менялись прямо на стенах кабинета, но факт оставался фактом шторм прошёл мимо.
Можно было отменять режим повышенной готовности.
Это означало, что сегодня не выйдут из строя солнечные поля, не придётся эвакуировать жилые уровни поселения вне купола, не будет аварий на старых гермолиниях и — самое главное — не будет неизбежных в такие дни человеческих жертв. Новый Аргент… что ж, у них свои бюджеты и свои администраторы. Марс-Сити сегодня выдохнул.
Как будто этого было мало, имплант медицинского мониторинга весь день радовал зелёной зоной. Глюкоза крови держалась в идеальном коридоре — редкость, почти подарок. Диабет возвращался к Майклу примерно через десять лет после каждого возрождения в новом теле. Всегда одинаково, словно по внутреннему таймеру.
Лечение было тривиальным и до оскорбления простым: физическая нагрузка, строгая диета, полный отказ от алкоголя и — вишенка на торте — минимизация стресса. Последний пункт превращал рекомендации в насмешку. Его работа просто не оставляла шансов на «низкий стресс» — она методично, ежедневно, с профессиональной тщательностью этот стресс производила.
Поэтому диабет возвращался каждый раз. И каждый раз Майкл принимал это как часть контракта с собственной жизнью.
Первый предупреждающий звонок. Напоминание о том, что у него осталось десять — пятнадцать лет — пока не начнут идти в расход сосуды мозга. А дальше путь был хорошо известен: микроинсульты, когнитивные сбои, официальные формулировки в медицинских отчётах и, в конечном итоге, неизбежное очередное возрождение.
Кэндзи Морита не раз предлагал ему альтернативу. Улучшенное тело. Никакой кибернетики, никакого энергетического ядра, никаких синтетических мышц. Чистая биология — просто доведённая до предела возможного. Усиленные сосуды, обновлённая эндокринная система, идеальный метаболизм. Тело, в котором диабет был бы невозможен в принципе, которое могло прожить дольше сотни лет оставаясь сильным и здоровым. Майкл каждый раз вежливо отказывался.
В отличие от исполнительного директора Hamamatsu Biotech неофициально самого старого человека на Земле — который менял тела как перчатки и последние тридцать лет предпочитал обитать в теле женщины и выступать на музыкальных концертах под псевдонимом Морита Аи, не подтверждая, но и не опровергая слухи о том, что Аи является его праправнучкой, Морита превратил личное бессмертие в публичный спектакль.
Скандальные вечеринки. Закрытые клубы. Бесконечная смена любовников — имён которых не запоминали даже хроники светской прессы. У него был фэн-клуб. Не просто поклонники — адепты. Люди, для которых он стал живым доказательством того, что смерть можно победить не только технологически, но и эстетически — превратив бессмертие в перформанс.
В последний год Морита пошёл ещё дальше. Он решил стать заботливой матерью мальчиков-близнецов. И это, пожалуй, стало самым громким и странным из его заявлений.
Майкл помнил его другим. Сухим, пожилым, безупречно сдержанным японцем — ещё тогда, когда это была его третья или, возможно, уже четвёртая жизнь. Человеком, говорившим мало, осторожно, всегда по делу. Даже тогда в нём чувствовалась усталость от самого факта существования.
Выходки Мориты Майкла не радовали. Не потому, что они были аморальны — с этим он давно перестал спорить. А потому, что в них не осталось ничего, кроме бегства от тишины.
А Майкл, в отличие от него, цеплялся за каждую свою жизнь. Упрямо. Почти иррационально. Для Мориты тело было интерфейсом. Для Майкла всё ещё продолжением себя.
Получить новое, пусть даже дополненное и улучшенное, означало отказаться от предыдущего. Признать, что та версия Майкла Колдвелла — с его усталостью, болезнями, ошибками и прожитыми решениями — была чем-то временным, легко заменимым. А там недалеко и до других странностей. А он не был готов к этому. Пока ещё нет.
Дверь кабинета мягко скользнула в сторону, и Лара Макферсон, его секретарша, внесла новую стопку документов. Молодая, подтянутая, ухоженная, светловолосая — слишком живая деталь в стерильной архитектуре административного сектора ОПЗ. Она двигалась уверенно, но с той дозой подчеркнутой лёгкости, которая была частью профессии.
— Подписи внизу, — сказала она, кладя планшет на стол и чуть наклоняясь вперёд ровно настолько, чтобы это можно было истолковать как случайность.
Они дежурно обменялись парой реплик — почти флирт, ровно в тех границах, где его можно всегда отрицать. Майкл умел это. Он умел не переходить черту.
Несмотря на все слухи, циркулирующие по Марс-Сити с той же настойчивостью, что и пыль в вентиляционных шахтах, Колдвелл строго соблюдал профессиональную дистанцию с персоналом. Не из морали — из прагматики. Власть, смешанная с личным, всегда порождала ошибки. А ошибки на его уровне работы стоили слишком дорого.
— Ваша дочь в очередной раз отклонила запрос на связь.
Майкл ничего не ответил. Он лишь перевёл взгляд на объёмное фото на столе.
Алиса. В треуголке и мантии — после защиты диплома. Аккуратно уложенные рыжие волосы. Слишком серьёзная для своего возраста, с упрямо сжатыми губами и тем самым взглядом, который он знал слишком хорошо. Взгляд человека, уже принявшего решение — и не собирающегося отступать.
Алиса была болью Майкла. Той особой, изнуряющей болью, на которую способны только собственные дети.
Он воспитывал её как будущего соратника. Как человека, с которым можно будет разделить бремя государственности — и вечной жизни. Не как наследницу по крови, а как равную. Как продолжение себя, не в биологии, а в ответственности.
Алиса не принимала бессмертие. Хуже того — она собирала всё больше поддержки на Земле. Особенно среди бедных слоёв населения, среди тех, для кого технологии продления жизни оставались недоступной роскошью и символом несправедливости.
Отчасти Майкл был рад её успехам. Его тревожило другое: эти успехи были направлены против всего, что он собой олицетворял. Сначала это даже казалось занятным. Почти трогательным. Майкл был уверен — это вопрос времени. Им просто нужно поговорить начистоту. Без лозунгов, без публики, без посредников. Он всегда умел находить нужные слова. И он был готов ради этого слетать на Землю.
Потому что разговоры с задержкой связи в шесть — тридцать минут — в зависимости от расположения планет — убедительными не бывали никогда.
Но всё-таки это был хороший день, такие моменты расслабляют. Словно в подтверждение этой мысли, все экраны одновременно залило предупреждение:
СЕРЕБРЯНАЯ ТРЕВОГА.
Двери с сухим металлическим лязгом захлопнулись. На и без того бронированные окна опустились армированные жалюзи, превращая кабинет в защищённую капсулу. Вентиляция сменила режим, свет стал чуть холоднее.
Майкл не паниковал.
Активный стрелок — явление хоть и не ординарное, но для ОПЗ достаточно будничное. У правительства, как всегда, хватало врагов — идеологических, личных, просто сумасшедших, решивших воспользоваться своим конституционным правом на оружие и направить его против власти в самоубийственной, бессмысленной попытке хоть что-то изменить.
— Не волнуйся, Лара, бывает, — успокаивающе бросил он секретарше.
Искин уже докладывал, не дожидаясь команды.
Один нападавший. Инцидент — в лобби здания. Два охранника мертвы. Идёт ожесточённая перестрелка.
Система безопасности автоматически оповестила департамент полиции Марс-Сити. Время прибытия подкрепления и спецназа — шесть минут. Норматив. Всё штатно.
Майкл сделал ещё один глоток кофе.
В этот момент на экран вывелось изображение с камеры холла и подсветило лицо стрелка.
И Майкл поперхнулся.
Кофе обжёг горло. Он резко вдохнул, подавляя кашель, и медленно опустил чашку на стол, не отрывая взгляда от экрана.
Хороший день закончился.
Он схватился за интерком, на секунду путаясь в кнопках панели управления, затем всё-таки вывел систему на громкую связь по всему зданию.
— Всем сотрудникам охраны — прекратить огонь и отступить.
Пауза, короткая, выверенная.
— Не взаимодействовать со стрелком. Повторяю: прекратить огонь и немедленно покинуть здание.
Следом он ткнул в кнопку общей эвакуации.
Интеркомы захлестнул безличный голос автоматики: Нештатная ситуация. Для вашей безопасности просьба немедленно покинуть здание.
Майкл уже не слушал.
Он быстро пробежался по настройкам и подключился к громкоговорителям холла. Кто-то из охранников, конечно, услышит — но это был допустимый компромисс.
— Блейк, — сказал он чётко. — Мой офис на восьмом этаже. Лифт в конце коридора. Двери будут открыты.
Он обернулся к Ларе.
— Разблокируй двери.
— Директор Колдвелл, вы уверены?.. — голос секретарши дрогнул.
— Разблокируй двери, — рявкнул Майкл. — Иначе он их выбьет.
Лара побледнела, но подчинилась. Она схватила планшет — пальцы дрожали, однако команды были введены без ошибок. Дверь издала короткий подтверждающий сигнал, и замки административного сектора ушли в сервисный режим.
Майкл почти сразу двинулся к записывающей аппаратуре. Слишком быстро для человека, привыкшего действовать через приказы, а не руками. Он неловко пробежался по панелям, сбился, выругался сквозь зубы и, не тратя больше времени, рванулся к блоку электроники.
Он выдернул питающий кабель.
Экраны в офисе и огоньки камер наблюдения один за другим потухли.
В кабинете осталась только тишина — и они.
Следующим был вызов начальнику полиции.
Они давно знали друг друга. Слишком давно. Джон был частью круга — полезной, надёжной и далеко не лучшей его частью. Он умел не задавать лишних вопросов, умел закрывать дела «по совокупности обстоятельств» и всегда понимал, где заканчивается закон и начинается целесообразность.
Патрули и спецназ уже стекались к административному сектору — по запылённым улицам Марс-Сити, под куполам, сирены звучали глухо и тревожно.
— Джон, дай команду своим людям оцепить здание, — сказал Майкл без вступлений. — Но не входить.
— Директор Кодвелл, проясните ситуацию? — прозвучал ответ.
— Нет. Я не в заложниках. Мой кодекс напрямую подключён к серверу. Если со мной что-то случится — тогда штурмуйте.
Он сделал короткую паузу.
— Это не обычный стрелок. С этой ситуацией я разберусь сам.
— Колдвелл, вы понимаете, что берёте на себя…
— Да. Это моё решение. И вы мне подчиняетесь.
Он чуть понизил голос — но от этого тот стал только жёстче.
— Выполняйте.
Связь оборвалась.
В кабинете было тихо. Слишком тихо для здания, в котором через несколько минут должен был появиться человек с оружием — идущий прямо к нему.
Майкл медленно выдохнул. Открыл ящик стола, достал пистолет — стандартное личное оружие ОПЗ. Магазин на шестнадцать патронов. Он без особой надежды проверил затвор.
Толку от него здесь будет немного.
Дверь распахнулась.
Лара испуганно всхлипнула и отшатнулась к окну, вжимаясь в бронированное стекло.
Человек вошёл спокойно.
Он был одет слишком обычно — настолько, что это резало глаз. Простая куртка, футболка, потертые ботинки. Так выглядел человек, который вышел за кофе.
Не тот, кто только что в одиночку штурмовал правительственное здание. Лицо — удивительно ровное, почти спокойное. И глаза — пронзительно голубые, пугающе живые.
В куртке были видны отверстия, обрамлённые венчиками запёкшейся крови — туда, где в него попали сотрудники охраны. Судя по всему, это его не особенно беспокоило.
Ещё он был явно тяжело болен.
На открытых участках тела кожа выглядела так, словно её одновременно обжигали и замораживали. Сквозь неё местами проступала ячеистая сеть — искусственная, чуждая, прорастающая свежими грануляциями, похожими на открытые раны.
От него исходил тяжёлый больничный запах — воспаления и распада, знакомый Майклу по палатам умирающих. Запах конца. Но этот человек умирать явно не собирался. Наоборот — он двигался быстро, точно, с пугающей изящностью крупного хищника. Каждое движение было экономным, лишённым суеты.
— Красный. Белый. Барабан, — быстро произнёс Майкл кодовую фразу. — Заблокировать моторные функции!
У Лары округлились глаза от удивления.
На мгновение человек запнулся — словно налетел на невидимую преграду. Всего на долю секунды.
Потом выпрямился и медленно оскалился.
— Нет, М... Майкл. —У него было лёгкое заикание —Кстати, я давно хотел тебе сказать, — произнёс он почти весело, — что кодовые фразы голосового контроля необычайно тупые.
Он сделал шаг вперёд.
— Что там дальше? «Носы торчат из покрытия, а л… лососи плавают по кишкам»? — усмехнулся. — Попытаешься остановить м… мои сердца — не трать время.
Он наклонил голову, будто прислушиваясь к собственному телу.
— Хотя… — пауза. — Если тебе так легче — да. М… Мне было неприятно.
Улыбка не исчезла. Она стала шире.
Майкл машинально навёл на человека пистолет, тот лишь пожал плечами, прислонил винтовку к стене, как более ненужную вещь.
— Если ты собрался в м… меня стрелять, тебе понадобится пушка покрупнее.
Майкл на секунду подумал о своём кодексе. О том, как через беспроводную сеть здания его мысли, образы, эмоции прямо сейчас утекали на серверы Hamamatsu Biotech. Формально он не был заперт в этой комнате. Выход существовал всегда. Радикальный, мгновенный.
Он медленно, демонстративно, развернул пистолет и аккуратно прижал холодный металл к собственному виску.
— А если так?
Если нажать на спуск — не придётся ни с кем разговаривать. Мгновение боли и темноты. Потом — пробуждение в молодом, сильном теле. Десятилетия без одышки, без диабета, без усталости. А с внезапно ожившим кошмаром из прошлого пусть разбирается местный спецназ. Конструкты BLK крепкие, но не неуязвимые. В конце концов полиция его устранит. Раньше или позже.
Лару, конечно, было жалко. Но и это было в рамках допустимых потерь. Нетрудно будет нанять новую секретаршу. С сопоставимой квалификацией, быстрым обучением и без лишних вопросов. Отдел кадров справится, как справлялся всегда справлялся.
Государственность требовала именно такой оптики: люди как функции, риски как проценты, жизни как строки в отчётах. Если начать считать иначе — система развалится. А он слишком долго был частью этой системы, чтобы позволить себе роскошь морали в неподходящий момент.
И всё же… Где-то глубоко внутри неприятно шевельнулось что-то старое, неучтённое. Не сожаление — нет. Скорее раздражение от того, что мысль о Ларе вообще возникла.
Он поднял взгляд на Блейка. Тот даже не посмотрел на оружие.
Он тяжело, почти демонстративно плюхнулся в кресло напротив. То протестующе скрипнуло, не рассчитанное на такую нагрузку и такой вес.
— М... Майкл, — сказал он устало, снова с легкой запинкой, — ты всегда был трусом.
Он развёл руки, словно отмахиваясь от всей этой сцены.
— Ты не уйдёшь через кодекс. Не в этот раз. И вообще… расслабься.
Мужчина устало вздохнул, словно разговор уже начал его утомлять. Не отводя взгляда, он поковырялся пальцами в одной из ран, нащупал металл, выдернул пулю и небрежно отправил её в мусорный контейнер. Кровь выступила снова — медленно, лениво, как что-то несущественное.
— Я пришёл поговорить.
Он поднял на Майкла свои пугающе живые, голубые глаза. И Майкл медленно и лёгким внутренним сожалением положил пистолет на стол.
— О чём с тобой говорить? — тихо спросил он. — Маньяк ты ненормальный.
Он повышал голос. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы это стало заметно. Те, кто хоть раз присутствовал на приёмах у Майкла Колдвелла, знали: если он начинал повышать голос, пусть даже едва уловимо, ничего хорошего это не предвещало.
— Ты был мечом и щитом ОПЗ. Десятилетиями. А потом… — Майкл на секунду замолчал, подбирая слова. — Потом ты поехал окончательно. Перебил экипаж. Угнал “Чёрную Птицу”. Творил несусветную дичь на периферии.
Он поднял взгляд.
— Мира говорила мне, что это период. Что если тебя оставить в покое, ты придёшь в себя. Станешь управляемым. Что твоя самодеятельность, в целом, даже полезна.
Пауза. Длиннее предыдущих.
— Но десять лет назад ты похитил мою дочь.
Лара тихо ойкнула.
Этот факт — как и само нападение Блейка на транспортный корабль — входил в перечень совершенно секретной информации. Доступа к нему у неё не было. И не должно было быть.
— С ней потом год работали психологи. Военные — как с ветеранами.
Лицо Майкла покраснело. Он сжал челюсть.
— И это был самый длинный год в моей жизни.
Блейк сначала замер. А потом расхохотался — резко, громко, нуместно живо для этой комнаты.
— Боже мой, — выдохнул он сквозь смех. — Какие вы все, однако, хрупкие.
Он выпрямился, всё ещё улыбаясь.
— Похитил. Маньяк. — Он произнёс слова медленно, будто пробуя их на вкус.
Он шагнул ближе к столу и, не спрашивая разрешения, взял рамку с фотографией Алисы. Поднёс её к глазам, чуть наклонил, разглядывая.
Майкл не двинулся.
Но что-то внутри него болезненно сместилось, словно нарушилась тщательно выстроенная симметрия. Он почувствовал это телом — короткий спазм под рёбрами, мгновенное напряжение в плечах. Руки сжались сами собой, прежде чем он успел это осознать.
— И знаешь, что самое смешное? — Блейк перевёл взгляд на Майкла. — Я не преуспел.
Улыбка изменилась. Стала тоньше. Холоднее. В ней больше не было насмешки — только расчёт.
— Она вернулась. И занялась тем же самым.
Он говорил спокойно, почти буднично.
— Всё те же вопросы. Всё то же упрямство. Та же привычка копать там, где копать не принято.
Он слегка постучал пальцем по стеклу рамки. По экрану побежали радужные разводы, искажая лицо Алисы.
— Как думаешь, сколько времени пройдёт, прежде чем верхушка решит её устранить?
Он не угрожал. Не давил. Просто озвучивал сценарий — как один из возможных исходов.
— Она копает под бессмертие, Майкл. Под Кодекс.
Короткая пауза.
— А значит — под тебя.
Блейк чуть наклонил голову, словно размышляя вслух.
— Твоя замечательная и понимающая Мира отдаст приказ. А ты его подпишешь. Или, если захочешь сохранить иллюзию чистых рук, просто не станешь голосовать.
Он усмехнулся краешком рта.
— Будешь потом немного горевать. О том, какой ты плохой отец.
Он пожал плечами.
— Я просто заметил это раньше. Проследил линии развития. Посмотрел, куда всё идёт.
Пауза.
— Ну и мне нужны были фонды для работы. Финансирование ты прекратил, а содержание корабля, как ты знаешь, стоит денег.
Он посмотрел на фотографию ещё раз.
— Совместил, так сказать, приятное с полезным.
Блейк наконец поставил портрет обратно.
Чуть криво.
— Я пытался научить её быть хорошей девочкой. Знать своё место. Не лезть в большие игры. Не задавать вопросов, на которые нет безопасных ответов.
Он посмотрел Майклу прямо в глаза.
— Не вышло.
— И раз уж мы заговорили о маньяках…
Он склонил голову набок.
— Тебе напомнить про Лос-Анджелес?
Тишина в кабинете стала плотной, почти физической.
Блейк откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, и посмотрел на Майкла с выражением вежливого любопытства.
— Ты вообще представляешь себе заголовки? — спросил он почти весело. —«Майкл Колдвелл взрывает Лос-Анджелес».
Он усмехнулся. Картинно разводя руки.
— Твоя фотография во всё лицо. Прямо на фоне “Стены Слёз”. Я видел фотографии — там после деактивации сделали фонтан. Красиво получилось. Символично. Звучит, правда?
Майкл не ответил. Он сидел неподвижно, сцепив пальцы, и смотрел не на Блейка — куда-то чуть мимо. С холодным, внезапным сожалением он подумал, что ему стоило нажать на спуск парой минут раньше.
— Операция «Ложный флаг», — продолжил Блейк так, словно пояснял очевидное. — Классика.
Мы подложили заряд аккуратно. Красиво. Ядерный хлопок небольшой мощности, прямо в центре города. Идеальный повод начать войну с Марсом.
Он пожал плечами.
— Мы тогда сработали безупречно.
Майкл медленно поднял взгляд.
— Чего ты хочешь? — спросил он глухо.
— Практически ничего, — ответил Блейк. — В этом и прелесть ситуации.
Он наклонился вперёд.
— Всё грязное бельё Совета Двенадцати — и твоё в том числе — давно рассыпано по всей сети. У каждого мало-мальски убеждённого сторонника теорий заговора есть этот небольшой архив. Зашифрованный, конечно.
Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.
— Всё, что мне нужно, — это посылать одно письмо. Один раз в год. На вполне конкретный адрес.
Ещё пауза.
— И тогда таймер обнуляется ещё на один год. А если письма не будет — криптографический ключ уйдёт в открытый доступ.
Он улыбнулся.
— Хочешь, я скажу тебе ключ? Можешь сам всё скачать и расшифровать. Данные в открытом доступе.
Блейк развёл руками.
— А там — доказательства. Подписи, цепочки, журналы, приказы. Всё, что превращает теорию заговора в скучную юридическую реальность. Как горстка бессмертных подмяла под себя мир.
Он прищурился.
— Мира. Ты. Морита — с его внезапными материнскими инстинктами и проблемами с грудным вскармливанием. И ты ещё говоришь, что я поехавший.
Майкл побледнел.
— Ты блефуешь, если ключ уйдёт… — начал он.
— …то история перепишется, — мягко закончил Блейк. — И, кстати, не в мою пользу. Но тебя это вряд ли утешит.
Он повернул голову и посмотрел на Лару, застывшую у окна.
— А ведь я тебя убил, — сказал он ей вдруг, почти буднично.
Девушка вздрогнула.
— Может быть, — продолжил Блейк, не повышая голоса, — Майкл тебя и не убьёт. Он у нас моралист. Любит лить крокодиловы слёзы.
Он снова перевёл взгляд на Майкла и улыбнулся.
— Но прохлаждаться в жидком азоте следующее столетие ты будешь почти наверняка. Без суда. Без обвинений. Просто… в интересах государственной стабильности.
Он пожал плечами.
— Так что, Майкл, выбор у тебя простой.
Письмо — или его отсутствие.
Один раз в год. И весь мир продолжает жить, как будто ничего не было.
Майкл провёл ладонью по лицу, помедлил и кивком указал на Лару.
— Хорошо. Ты прав. Убери её.
Короткая пауза.
— Ей незачем это дальше слушать.
Лара выронила планшет, которым всё это время инстинктивно прикрывалась. Он с глухим стуком ударился о пол. Она переводила испуганный взгляд с Блейка на Майкла, не в силах сразу понять, кто из них страшнее.
Лара знала Майкла много лет. Достаточно, чтобы верить ему. Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.
— Я никому ничего… — прошептала она и сразу поняла, что не верит даже самой себе.
Лос-Анджелес был для неё не новостью и не теорией заговора. Это была трагедия — из тех, про которые проходят в школе. Как одиннадцатое сентября в начале двадцать первого века. Девятнадцатое августа 2209 года. Страница истории. День, после которого мир стал другим.
Мемориалы. Минуты молчания. Обязательные уроки. Правильные слова о сплочённом человечестве перед лицом марсианской угрозы. Первая межпланетная война, восемь лет.
— Убери? — переспросил Блейк. — Нет, ты скажи прямо. Обозначь, как ты ценишь персонал.
Лара помнила картинки из учебников. Экскурсию в музей Трагедии Лос-Анджелеса. Ядерный гриб над Городом ангелов. Пепел. Воду, которой заливали руины, когда уже было поздно. Тени детей, навсегда отпечатавшиеся на стенах.
И вот сейчас она поняла — не сразу, не словами, а внутренним щелчком, — что правда была куда страшнее самых диких теорий заговора. Это было не «мы против них». Не трагедия истории.
Это было решение.
Решение Майкла Колдвелла. Её босса. Человека, который каждый год присылал её семье рождественские подарки.
— Блейк, убей Лару. Нам не нужен свидетель этого разговора, — произнёс Майкл сухо и размеренно, тем же тоном, каким отмечал совещания и встречи.
Пауза.
— Постарайся, чтобы она не мучилась.
И только на последнем слове его голос едва заметно дрогнул.
Её босс сухо, подписал ей смертный приговор — просто за то, что она услышала то, чего слышать не должна была. И вдруг, с пугающей ясностью, она представила, как этот страшный человек в потёртой куртке с дырками от пуль спокойно подойдёт к ней и свернёт ей шею. Без злобы. Без эмоций.
Блейк усмехнулся.
— А вот хрен тебе, Майкл. Сегодня я буду добрым богом.
Он снова слегка наклонил голову и подмигнул Ларе.
— Более того — если я узнаю, что с ней что-то случилось, там внезапная болезнь или исчезновение, последствия будут те же самые.
Лара медленно опустилась на диван. Она посмотрела на Майкла так, словно видела его впервые. Майкл подумал, что ему теперь в любом случает придётся искать нового ассистента.
Блейк потянулся через стол, подхватил бутылку коньяка и небрежно выдернул пробку. Та отлетела в сторону и упала на ковёр из натуральной шерсти. Блейк сделал глоток прямо из горла.
— Знаешь, пищевые принтеры «Чёрной птицы» не подают спиртное.
Он задержал вкус, почти с наслаждением.
— Я так скучал по этому. Настоящий VSOP с Земли. Не это ваше местное солёное говно.
Он бросил взгляд на Майкла.
— Да ты не нервничай. Тебе нельзя. Он показал на планшет, на столе, где кривая глюкозы свечкой поползла вверх. Блейк усмехнулся — без злобы, почти устало.
— Если честно, стоило бы тебя убить. Жирный ты боров — сделал бы тебе услугу, прежде чем тебя разобьёт очередной инсульт, и ты будешь опять гадить под себя.
Блейк пожал плечами.
— Но это займёт время. Пока ты восстановишься, пока новое тело, пока адаптация…
Улыбка исчезла.
— А времени у нас мало.
Он снова сделал глоток из бутылки.
— Так что давай без глупостей. Мы здесь по делу.
— По какому делу, Уильям? — спокойно спросил Майкл с нажимом. — Ты банкрот, в последний раз, когда я проверял, «Чёрная птица» уходила из Солнечной системы на скорости три тысячи километров в секунду. Мы потеряли слежение за орбитой Нептуна. Корабль сейчас находится где-то… — он выдвинул ящик стола, порылся в бумагах, — …примерно в направлении Тау Кита. “Чёрная птица” утеряна и к сожалению или счастью его уже никто и никогда...
— А ты проверь ещё раз, — резко сказал Блейк. —И не называй меня Уильям.
Он вытащил из кармана планшет и активировал экран.
