Серия «Крипота»

Мело уже не первый день. Для жителей города, привыкших за последние годы к почти бесснежному декабрю, такая погода стала настоящим испытанием. Дорожники, как всегда, плохо справлялись, и заявляли, что совершенно не были готовы к тому, что в декабре выпадет снег.

Артём с трудом пробирался по узкой "козьей" тропке, которую проложили между почти двухметровыми сугробами. Передвигаться по городу пешком было настоящим испытанием, но застрять на машине в такую погоду хотелось ещё меньше, поэтому он, ругая про себя погоду и муниципальные службы, брел нетвердым шагом по этому импровизированному снежному коридору.

До дома оставалось ещё довольно прилично, а ноги уже начинали гудеть от постоянного напряжения. Артём ругал себя за то, что опять прогнулся под руководство и согласился остаться на работе допоздна, чтобы закончить проект к праздникам. Время уже близилось к полуночи, и общественный транспорт уже давно перестал ходить. За полчаса, что Артём топал по заснеженному городу, ему попалось всего пара прохожих: лишний раз ходить ночью в такую погоду дураков не было.

Наконец он добрел до перекрёстка, который выходил на достаточно широкий проспект, по которому до дома оставалось пройти всего минут десять. По улице двигалась тёмная фигура какого-то деда, опирающегося на длинную палку наподобие посоха. Старик шел вполне уверенно.

Артём шел следом за ним, постепенно сокращая дистанцию. "И куда тебя, дед, понесло в такую погоду?" - пробормотал Артём шёпотом, удивившись внезапному прохожему. Вдруг, старик остановился под тусклым фонарем, как вкопанный и медленно повернулся в сторону Артёма, будто услышал его слова сквозь завывания снежного ветра.

Артём подошёл ближе и смог разглядеть деда немного лучше. Он был одет в старую светлую шубу с большими заплатами, которые сильно контрастировали на ней тёмными пятнами. На ногах у старика были старые, видавшие жизнь валенки, на голове шапка-ушанка немного съехавшая на одну сторону. Он просто стоял и смотрел в сторону подходящего к нему Артёма. Когда они почти поровнялись, дед вдруг сказал: "А что, сынок, не проводишь старика? У меня уже силы не те, что раньше, мне за вами, молодыми, не угнаться."

В свете фонаря было видно, что дед держится за обычную палку, от какого-то дерева, но странным было не это, а то, что держал он её голой рукой. Его длинные сухие руки были бледными. Артём посмотрел старику в лицо. Оно было морщинистым, с глубоко посаженными голубыми глазами, которые остро, и как-то нехорошо смотрели на парня из под кустистых бровей. Длинная седая борода покрытая слипшимся снегом свисала с худого лица старика.

Артёму почему-то очень сильно захотелось уйти, или даже убежать от странного попутчика, но вместо этого он выпалил:"Конечно, дедуль, вам далеко?"

- Да нет, сынок, тут недолго осталось, близко.

Старик взял его под руку, и они пошли по пустынной улице, слабо освещенной иусклыми пятнами редких фонарей.

- А ты, парень, чего же это, мороза не боишься совсем, чего среди ночи ходишь?

- На работе задержался, вот домой иду. Погода, конечно, не летная, но что делать: зима ведь, от неё никуда не денешься.

- Это верно, от зимы никуда, - проговорил старик с какой-то ноткой злорадства.

Тут из очередного снежного коридора соседней улицы вывалилась пара крупных тел в пуховиках, остановились и, слегла пошатываясь, уверенно двинулись наперерез Артёму со стариком.

- Эу! Стопэ, на! Слышишь, братан, угости парней, по-братски денежкой, - промычало одно из тел заученную годами фразу.

- Не ношу наличку с собой, извините, парни, ответил Артём, чувствуя, что его жалкая отговорка явно не остановит этих двоих.

- Ты чо, пацанов кинуть решил, а эси мы поищем, чо деать буэшь? Давай, на, карманы выворащивай, и ты старый, хуль встал, давай, помоги молодежи пенсией, - после этих слов, явно пьяное тело достало из кармана выкидной нож и они с приятелем подошли почти вплотную, обступив Артёма со стариком с двух сторон.

- А вы, сынки, молодцы, что подошли, сейчас, мои хорошие, сейчас всё получите, - проговорил дед с усмешкой. Он отпустил локоть Артёма и резким движением ухватился за воротник того парня, что стоял рядом с ним и довольно улыбался. Ещё секунду назад казалось дряхлый старик теперь с силой притянул к себе здоровенного "кабана", который от неожиданности только охнул и выпучил на деда глаза. Вдруг, резко стало тихо, метель сошла на нет. Было слышно как рычит и тапочет по снегу здоровяк, упираясь и стараясь вырваться из цепкой хватки старика. Стало будто очень холодно, изо рта здоровяка вырвалось обширное облако пара, которое внезапно втянул в себя дед.

Здоровяк резко побледнел, замер и свалился на снег как деревянная колода. Тот парень, что был с ножом, бросился на деда и диким ревом воткнул оружие старику прямо промеж лопаток, а потом тоже застыл и стал быстро покрываться ледяной коркой, которая быстро стала расползаться от рукоятки ножа по всему его телу. Старик медленно повернулся и втянул ртом маленькое облачко пара, вылетевшее из синих застывших губ нападавшего, после чего тот свалился в сугроб также, как и его товарищ по опасному бизнесу.

Наблюдавший за всем этим Артём, который всё это время стоял как вкопанный, ощутил где-то внутри себя такой первобытный, животный ужас, который быстро растекся по всему мозгу, задействовав в подсознании давно забытые нами рефлексы. Резкий всплеск адреналина выдернул его из немого ступора, и Артём, сорвавшись с места помчался сломя голову по заснеженной улице, спотыкаясь и падая на лед, разбивая колени и отбивая локти с ладонями. Дрожащими пальцами он смог попасть ключами в дверной замок лишь с пятого раза. Захлопнув за собой дверь, Артём запер её на все замки, после прижавшись к ней спиной, он сполз на пол, почувствовав вселенскую усталость, и через минуту уже спал, так и не сняв с себя верхней одежды.

В свете тусклого уличного фонаря Карачун облизал серым языком белые зубы под тонкими бледными губами.

- Никуда ты от зимы не денешься, - сказал он со злобным смехом, бросил быстрый взгляд на пару замёрзших тел у своих ног, и уверенно зашагал в метель, которая вскоре скрыла его в сеежном вихре.

Прохор всю свою сознательную жизнь был на шаг позади своих сверстников, друзей, коллег, знакомых. Не везёт по жизни, как говорят о таких людях, вроде и человек неплохой, но что-то всё у него не ладится, а он всё вздыхает и, посыпая голову пеплом, клянёт жестокую судьбу за такие испытания, которые день за днём обрушиваются на его бедную голову.

Он так и не выучился никакой специальности, с горем пополам окончив школу. Его мотала жизнь с одной незавидной работы на другую, и места он себе никак не мог найти: то выгоняли, то сам уходил ломаясь под тяжестью обстоятельств или труда, который был ему не по силам.

Работал он разнорабочим, и по совместительству дворником на заводе. Этим вечером он заснул в удалённой коморке в подвальном помещении, где хранился инвентарь и проспал последний автобус, так и не доделав до конца свою работу. Охранник, который выпускал его с территории, записал его фамилию, а значит завтра начальник опять будет на него кричать за то, что тот не выполнив свою работу проспал до ночи на режимном объекте. Снова неповезло, снова во всех своих бедах виноват он сам.

Сегодня ощущение собственной никчёмности было сильнее, чем когда-либо раньше. Ещё со старших классов он ощущал себя глубоко несчастным человеком, но с годами это ощущение нарастало, оно будто обволакивало душу новыми слоями, а вместе с тем силы покидали его не молодеющее тело. Словно кто-то выпивал из него жизнь с каждым годом, превращая его в пустеющий сосуд, в котором этой самой жизни осталось так мало, что она еле закрывала собой дно.

Он медленно брёл по пустым улицам припорошённым первым снегом, мёрз, ругал себя и жалел, бормоча себе под нос, что вновь ему дались нелёгкие испытания в жизни, а теперь ещё и снег, а значит завтра нужно будет его убирать весь день. На улице не было ни души, ведь в такую погоду и в такое время люди предпочитают быть дома, в тепле, в кругу своих близких, а у него и семьи нет. Так за свои сорок с хвостиком не обзавёлся.

Прохор почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, такой тяжёлый, такой пронизывающий, что заставил себя обернуться, но никого не увидел. Вдалеке что-то блеснуло, бледно, почти не различимо, но это скорее всего был просто снег под светом фонарей. Он отвернулся и пошёл дальше, до дома было ещё далеко, а мысли о тяжёлой судьбе накатывали волнами всё сильнее и сильнее.

Снова неприятное жжение: будто в центр затылка кто-то прижал горячий гвоздь. Прохор обернулся. Снова ничего, только снег медленно падает и переливается в свете редких уличных фонарей. Он продолжил путь к дому, но ощущение этого тяжёлого взгляда не покидало, оно лишь становилось всё сильнее, слово за ним кто-то шёл, с каждым шагом нагоняя его.

К извечному самобичеванию добавилось чувство тревоги. Неужели его ещё и кто-то задумал убить? Будто всех мучений и грусти в его жизни было мало и теперь эту самую никчёмную жизнь ещё и кто-то задумал отнять? Последнее, что у него ещё осталось, а может быть оно и к лучшему? Нет! Как же будет ужасно, если завтра прохожие найдут на улице его холодный обезображенный труп, а у него же и денег нет на приличные похороны, наверное просто положат в казённый ящик, и бросят его в яму без креста и памятника. Вот же будет трагедия, что даже и помереть не получится по-человечески, с достоинством.

- Да за что мне всё это! Будь я проклят, как же я устал!, - не выдержав крикнул Прохор на всю улицу. Тишина. Он резко остановился как вкопанный. Прислушался. Только звук падающего снега и больше ничего. Нет, просто почудилось, сам себя накрутил от досады за сегодняшний проступок. Не все так плохо, просто не может же всё время всё быть плохо.

Чувство, такое непреодолимое, что даже свело мышцы, заставило его повернуться ещё раз. На него смотрело белесое мутное око. Оно смотрело на него не моргая из под чёрных лохмотьев пустого капюшона. Кто-то или что-то явно выше любого человека, закутанное в чёрное рубище согнулось в неестественной позе и пялилось на него своим единственным глазом. Оно медленно подняло из под своего одеяния непропорционально длинные жилистые руки с острыми когтями на тощих пальцах, и заключило в них голову Прохора, будто птицу в клетку из острых когтей. Вокруг стало так холодно, как просто не могло быть в это время года.

Прохор потерял дар речи, его мышцы свело судорогой, а кровь отлила куда-то глубоко-глубоко, да там и осталась вместе со всеми печалями. Он стоял бледный, как снег, который начал медленно покрывать его лицо. Он хотел бежать, хотел провалиться сквозь землю, хотел хотя бы закрыть глаза, чтобы не видеть этот кошмар, но ничего не мог сделать. По штанинам брюк быстро растекалось тёмное пятно, из глаз начали вытекать тонкие струйки слез, которые быстро застывали коркой на бледном и холодном лице страдальца. В уголках перекошенного гримасой ужаса рта проступили капельки крови: он так сильно сжал челюсти, что треснувшие зубы начали ломаться и впиваться в десны, но он не мог разжать челюсти, не мог ничего сделать, не мог никак остановить этот неотвратимый ужас, поработавший всё его тело и душу. Последние капли души вылетели из его ноздрей тонкими струйками пара, закружились в незримом смерче и скрылись в большом мутном белесом глазе, который продолжал смотреть на неподвижного человека.

Он остался лежать, заметаемый первым снегом под одиноким уличным фонарём. Скорчившись в неестественной позе, в луже стынущих крови и мочи. На посиневшем лице отпечаталась гримаса невыносимого ужаса, отчаяния и боли.

Лихо неспешно прошло мимо своей жертвы, медленно растворяясь в снежной ночи. Страдания ещё одного бедняги наконец закончились, больше он не будет ругать судьбу и лить слезы над своей никчёмной жизнью. Этот сосуд был выпит до дна, более из него уже ничего нельзя было взять. Лихо могло бы утянуть тело к себе, в глухую чащу, в мрачную пещеру, в своё тихое логово, и там сожрать ещё и плоть, но оно решило не перебивать себе аппетит, ведь впереди был целый пир из людских эмоций, а значит, что скоро оно найдёт себе новый сосуд, чьи несчастья и страдания можно будет возвести в абсолют, и с наслаждением пить этот сладкий нектар чьей-то жизни.