CreepyStory

Свет на станции горел ровно, почти ласково — и от этого казался подозрительным. Метро редко позволяет себе ласку, оно любит деловитость: лампы жужжат, где-то мерцает одна-две, под потолком дрожит табло, и ты, проходя по платформе, не замечаешь этого, потому что привык. Здесь же свет был слишком чистым, будто его вымыли и отполировали вместе со стенами, будто кто-то хотел доказать, что всё нормально; и от этой старательной нормальности у него внутри поднималось неприятное чувство, не похожее на страх — скорее раздражение: когда порядок делают слишком идеальным, это обычно означает, что он больше не человеческий.

Платформа была почти пустая. Не «пустая ночью», когда последние пассажиры зевают и не смотрят друг на друга, не «пустая между поездами», когда воздух на секунду выдыхает, а просто пустая, как макет. Скамейки стояли, урны были на месте, информационные таблички висели ровно, но на полу не было следов — ни грязных отпечатков подошв, ни жевательной резинки, ни тех мелких разводов от мокрых ботинок, которые остаются всегда, даже если уборщица недавно прошла шваброй. Чистота без следов — это не уборка, это отсутствие жизни, и он ловил себя на том, что несколько раз бессмысленно смотрит под ноги, словно пытается найти доказательство, что здесь до него кто-то ходил.

Часы под потолком показывали 14:12.

Он поднял глаза на циферблат автоматически — как делал тысячу раз за смену, не для себя, а чтобы сверить внутренний ритм с внешним: через сколько минут будет следующий поезд, успеет ли женщина с коляской, стоит ли кого-то подгонять или можно дать людям выдохнуть. Секундная стрелка не двигалась.

Сначала он решил, что просто моргнул неудачно, и посмотрел снова, задержав взгляд дольше. Секундная стояла. Минутная — тоже. Часы не спешили, не отставали, не «застревали», как у старых механизмов. Они стояли так, словно время здесь не требовалось — словно циферблат был декорацией, а не прибором.

Он нахмурился, подошёл ближе, хотя ближе — слово условное, когда часы висят высоко и ты всё равно смотришь на них снизу вверх, как на власть. На стекле виднелись отпечатки ладоней — бледные, почти стёртые, но настоящие. Отпечатки не были жирными, не были размазанными; они выглядели так, будто кто-то долго стоял здесь и держал ладони на стекле ровно и спокойно, словно пытался не разбить, а удержать.

Он машинально протёр стекло рукавом. Отпечатки не исчезли.

— Странно, — сказал он вслух.

Собственный голос прозвучал здесь неправильно. Не громче и не тише — одиноко. В обычном метро голос тонет в гуле и возвращается к тебе привычным эхом; здесь эхо пришло с задержкой и со смещением, будто слово повторили не его голосом. По коже прошла короткая волна мурашек, как от сквозняка, которого нет.

Он выдохнул и отступил. Вещи ведут себя странно — бывает: проводка, механизм, уборка, диспетчер. Всё это объяснимо, всё это исправляется, если не сразу, то в ближайшие часы. Он всю жизнь работал внутри объяснимого, и даже когда реальность начала давать трещины, цеплялся за привычку: если есть сбой — значит, есть причина; если есть причина — значит, есть инструкция. Он умел превращать хаос в чек-лист, и это было его талантом и его защитой.

Он прошёл вдоль платформы, взглядом отмечая то, что обычно отмечал автоматически: линия безопасности, край плитки, поручни, отсутствие подозрительных предметов. На одной лавке лежала газета. Он поднял её, пролистал. Заголовки держались, а дальше текст распадался: буквы теряли смысл, слова превращались в наборы знаков, предложения обрывались на середине, как разговор, который оборвали на полуслове. Он перелистнул ещё раз не потому, что хотел дочитать — ему было важно проверить, повторяется ли это везде или только на одной странице. Повторялось.

Он сложил газету и положил обратно аккуратно, так, как кладут вещь на место, даже если она уже сломана: привычка к порядку сильнее раздражения. Выкинуть газету в урну ему даже не пришло в голову. Не потому что жалко — потому что газета здесь была «на месте», как часть декорации, и убрать её означало бы признать, что он имеет право менять обстановку. А он впервые почувствовал: право менять у него забрали — не грубо, не силой, а тем, что место стало слишком уверенным в себе.

Он не испугался. Испуг — когда видишь угрозу. Здесь угрозы не было. Здесь было ощущение, что платформа существует сама по себе и ему, как человеку, оставили роль, но не оставили свободу. Это чувство было неприятным, но знакомым: оно напоминало службу в молодости, когда приказ выполняешь не потому что понимаешь, а потому что «так надо», и смысл перестаёт быть личным.

Он снова прошёлся, потом ещё раз — и поймал себя на повторе. Маршрут был одинаковый: от одного края платформы до другого, взгляд на часы, взгляд в тоннель, взгляд на табло, шаг назад. Он делал так и раньше, в тихие дни, когда пассажиров мало, но раньше это было ожидание следующего события. Сейчас он почувствовал: ожидание стало событием.

Табло светилось ровно. На нём было одно слово: ОЖИДАНИЕ.

Он видел его уже несколько раз, но мозг отказывался принимать это всерьёз: табло должно показывать «Поезд прибывает», «Осторожно, двери закрываются», название станции. Одно слово, да ещё такое, выглядело как чужой юмор. Он подошёл ближе и заметил: буквы дрожат совсем чуть-чуть, но не по-технически — не «мигают», а как будто сдвигаются, как мышцы под кожей. Он моргнул, и на долю секунды слово распалось на набор знаков — и тут же вернулось обратно, будто место проверило, заметит ли он.

Он заметил.

И сделал вид, что не заметил — потому что в его профессии иногда важнее не то, что ты видишь, а то, что ты признаёшь «официально существующим». Если начать признавать всё, сломаешься.

Он хотел уйти в служебное помещение — и не мог вспомнить, где оно. Это было самым неприятным. Он точно знал: на каждой станции есть дверь, куда пассажирам нельзя, где сидят дежурные, где аптечка, где щиток. Он прошёл вдоль стены, искал знакомые таблички — и не находил. Двери были. Серые металлические, с ручками. Но на них не было ни надписей, ни номеров — и главное: они не будили в памяти «карту». Он мог дёрнуть каждую, проверить, но внутренний механизм, который обычно говорит «эта дверь ведёт туда», молчал.

Он попробовал одну. Дверь не открылась. Не заперта — просто не открылась, как будто была нарисована. Он приложил ладонь — металл оказался холодным, но холод был не металлический; он был чужой, как поверхность, которая не отдаёт тепло. Он отдёрнул руку и почувствовал желание протереть ладонь о брюки, будто прикоснулся к чему-то липкому, хотя липкости не было.

Он снова посмотрел в тоннель. Темнота там была плотной, но привычной. Он ждал света фар, грохота, гула — ждал, что придёт поезд и всё станет нормальным: звук, движение, люди, человеческие раздражения. Метро оживает, когда приходит поезд. Пока нет поезда — это просто шахта.

И тогда он вспомнил женщину.

Он не знал её имени, но имя почему-то возникло само — Анна — как подсказка, произнесённая не голосом, а мыслью; и от этой подсказки в груди неприятно кольнуло. Женщина пришла на платформу без суеты, без той характерной растерянности, которую он видел у людей на незнакомых станциях. Она не спрашивала, куда идти. Она шла так, будто уже выбрала направление, и это выбивало его из привычного контроля: люди в метро всегда немного сомневаются, даже уверенные. Они сверяются. Оглядываются. Она — нет.

Он подошёл к ней тогда, как подходил ко всем: не грубо и не мягко — выполняя роль. Слова вылетели стандартные, отточенные, как чеканка:

— Вы задержались.
— Не всем дальше.
— Вы знаете, куда идёте?

Он произнёс их — и только потом почувствовал странность. Он всегда говорил конкретнее: «Не стойте у края», «Пожалуйста, пройдите дальше», «Билет предъявите». Здесь слова звучали так, будто он был не человеком, а текстом на табло. И хуже: они прозвучали так, будто он сам в них верил, хотя не мог объяснить, почему.

Анна смотрела на него спокойно — но не как на сотрудника. Она смотрела так, будто видела за формой человека. Этот взгляд был не просьбой и не вызовом. Он был признанием: я вижу, что ты тоже здесь не по своей воле.

Она сказала:

— Я ищу человека.

Не спросила. Не оправдалась. Не объяснила. Сказала так, как говорят правду, когда устали спорить с чужой логикой.

И он… кивнул. Он кивнул не потому, что хотел помочь, а потому что спорить с таким тоном было бессмысленно. И показал направление. Показал лестницу, которую до этого не замечал. Лестница будто всегда была, но стала видимой только тогда, когда он решил, что она должна быть.

Анна ушла. Пришёл поезд или не пришёл — он не мог вспомнить. Он помнил только её уход и ощущение, возникшее после, будто в нём что-то сдвинулось и стало необратимым.

Он сел на лавку, как садятся люди, внезапно понявшие, что устали не телом — смыслом. Лавка была холодной, но терпимой. Он положил трость рядом — и только потом осознал, что трость сама по себе странная деталь. Он не помнил, когда начал носить трость. Нога не болела. Он не был калекой. Трость появилась как будто сама — и при этом ощущалась правильной: без неё он чувствовал себя «не на месте», как без формы.

Он посмотрел на свои руки. Руки были обычные: сухая кожа, мелкие трещины, коротко подстриженные ногти, след старого пореза на костяшке. Руки работника. Руки, которыми держат билет, рацию, поручень, пачку документов. И он вдруг понял, что давно ничего не держал, кроме трости и края формы. Он не проверял жетоны. Не спорил с пассажирами. Не ловил людей за рукав у турникетов. Он просто ходил и смотрел.

Он попытался вспомнить последнюю смену до. До чего — не мог сформулировать. До того, как станция стала пустой? До того, как часы остановились? До того, как табло стало говорить одним словом? В памяти была каша из смен, лиц и голосов, но стоило вытащить конкретный день — и оставались только общие ощущения: ранний подъём, лестница вниз, запах железа. Никаких дат. Никакого «домой». Никакого «выходного».

Дом. Он попытался представить квартиру и понял, что не помнит, какой ключ у него от двери — круглый или плоский. Он помнил, что ключ был, но не помнил форму. Он помнил чашки, но не помнил, из какой пил. Он помнил женщину — силуэт, голос, — но имя расплывалось, как текст в газете. Это было хуже страха: это было стирание.

Он поднял голову и посмотрел на табло.

ОЖИДАНИЕ.

Слово вдруг стало не надписью, а описанием его состояния. Он ждал не поезд и не человека. Он ждал, потому что это стало его функцией.

В тоннеле появился свет.

Не было привычного нарастающего гула, не было вибрации в зубах. Свет появился тихо, словно включили лампу в темноте. Потом проявились окна. В окнах — лица.

Лица были спокойные. Не испуганные, не злые, не мёртвые. Просто спокойные. И улыбались. Не широко, не клоунски — правильно, как улыбаются люди в рекламе. От этой правильности у него внутри всё сжалось.

Поезд остановился без звука.

Двери раскрылись. Внутри — чистота, такая же слишком чистая, как на платформе: сиденья целые, поручни блестят, пол без мусора. И ни одного настоящего пассажира. Только лица в окнах, прижатые к стеклу изнутри, будто кому-то важно смотреть наружу.

Он сделал шаг назад. Не потому что боялся, что поезд его схватит. Он боялся другого: что если сделает шаг вперёд, то не сможет вернуться. Не телом — смыслом.

Он стоял у края платформы и вдруг понял: в его голове нет вопроса «куда ведёт этот поезд». Вопрос был другой: для чего.

Ответ пришёл не словами — ощущением: поезд нужен не чтобы перемещать. Он нужен, чтобы фиксировать. Переводить состояние в роль. Доводить до совпадения.

Он вспомнил Анну — как она уходила. Как она не совпадала. Как была человеком среди слишком правильных декораций. И понял: её уход был не движением. Это был отказ принять предложенную роль. Она не была пассажиром. Она была выбором.

А он… он давно не выбирал. Он исполнял.

Двери поезда закрылись. Состав ушёл тихо, как мысль, которую ты не успел поймать. Свет в тоннеле исчез, платформа снова стала пустой. Часы всё так же показывали 14:12.

Он встал, взял трость и пошёл вдоль платформы.

И по мере движения начал замечать мелкое, от чего раньше отворачивался мозг. Под лавкой лежал жетон — старый, потёртый. Он поднял его. На жетоне не было названия. Было кольцо царапин — будто кто-то долго крутил его в пальцах, пока не стёр всё лишнее. Он положил жетон обратно, потому что понял: это не его. Это чей-то якорь, оставленный здесь как метка «я был».

На стене, на уровне глаз, тянулись тонкие царапины — ряд за рядом, как отсчёт. Кто-то стоял здесь и считал не минуты, а попытки не потерять себя. Он провёл пальцем по одной. Царапина была свежая. Ногтем. Человеческим.

Ему захотелось спросить: «Кто ты?» — но спрашивать было не у кого. Платформа была пустая. И тогда он услышал тихий звук, будто где-то далеко ногтём провели по стеклу.

Он остановился.

Звук повторился — ближе. Не громче, а ближе, как будто пространство сокращало дистанцию.

Он повернул голову: никого. Но в отражении стеклянного щита со схемой эвакуации прошла тень — тонкая, высокая — и исчезла. Он моргнул и понял: тени на этой платформе ведут себя неправильно. Они то появлялись, то исчезали — и иногда двигались не в ту сторону, куда должен двигаться свет.

Он сделал вид, что не заметил. В его профессии способность «не заметить» иногда спасает больше, чем способность «заметить».

Он подошёл к табло.

ОЖИДАНИЕ.

Слово дрогнуло, и на секунду под ним появилась тонкая строка — как второстепенное объявление, которое обычно никто не читает: «СОХРАНЯЙТЕ ДИСТАНЦИЮ». Строка исчезла, как только он попытался сфокусироваться.

Он усмехнулся — коротко, без радости.

Дистанцию от кого? От края? От поезда? От людей? Или от самого себя? Дистанцию сохраняют, когда есть опасность столкновения. Здесь столкновение было не телесным. Здесь сталкивались состояния.

Он подошёл к краю платформы и заглянул в тоннель. Там было темно, но темнота не была пустой. Ему казалось, что в глубине кто-то стоит и смотрит. Не человек — присутствие. Оно не приближалось, потому что не торопилось. Оно знало: время здесь всё равно стоит.

Пальцы сжали трость крепче. Через неё он чувствовал пол. Если отпустить — пол станет неуверенным. Он не хотел проверять.

Он вспомнил, как в молодости устроился в метро. Тогда это была стабильность: зарплата, форма, льготы. Он помнил первый выход на платформу, вибрацию от подходящего состава, объявления «Осторожно, двери закрываются». Тогда он улыбнулся по-человечески — потому что почувствовал себя частью большого механизма, который работает. Механизм был честным: он не требовал любить, он требовал выполнять.

И теперь он понял, что попал в механизм другой природы. Механизм, который не обслуживает людей — обслуживает себя. А он, со своей привычкой выполнять, оказался идеальным элементом.

Он снова сел и попытался вспомнить, сколько времени здесь. Сколько поездов прошло. Сколько людей. Сколько… Он не мог. Память превратилась в повтор: пустая платформа, слово на табло, неподвижные часы, поезд с улыбками, женщина, которая не совпала. Всё остальное было размыто, как текст в газете.

Он понял, что его «я» держится на двух вещах: на воспоминании о работе и на привычке говорить. Пока он помнит, что он контролёр, и пока он говорит — он существует как человек.

И тут он услышал шаги.

Шаги были тихие, но реальные: не эхо, не шорох. Он поднялся, выпрямил плечи, поправил форму — движение автоматическое, почти ритуальное. В конце платформы показался силуэт. Человек шёл медленно, будто не хотел спешить. Лица не видно. Походка осторожная.

Внутри поднялось облегчение — настоящее, человеческое. Не потому что пришла помощь, а потому что пришёл свидетель. Если другой человек видит эту станцию, значит, она существует не только у него в голове. Значит, он не один со своим повтором.

Он сделал шаг навстречу и уже открыл рот, чтобы сказать привычное, но слова не вышли. В горле возникло сухое ощущение, будто дыхание перекрыли не силой — вниманием. Он почувствовал: если скажет «не те слова», нарушит порядок. А нарушать порядок он не умел.

Силуэт остановился — и он понял, что это не человек. Это была фигура без лица, как манекен. И улыбка на ней была слишком правильная.

Он отступил. Фигура не двинулась. Она просто стояла и смотрела.

Он моргнул — и фигура исчезла, будто её вырезали из кадра.

Облегчение сменилось усталостью. Его нервная система, привыкшая к реальным угрозам — толпе, драке, падению на рельсы, — здесь тратила силы на то, что нельзя ни задержать, ни вывести, ни записать в журнал. Это и было самое страшное: отсутствие протокола.

Он снова подумал о лестнице, которую показывал Анне. Подошёл к месту, где она должна была быть. Там была стена. Чистая. Без шва. Без двери.

Он приложил ладонь. Стена была холодной и гладкой, будто только что окрашена. И ему показалось — на долю секунды — что под ладонью что-то шевельнулось, как мышца. Он отдёрнул руку, и отвращение подкатило к горлу: не страх, а физическое неприятие того, что мир вокруг — не декорация, а материал, который реагирует.

Он сел снова и понял: дальше будет только одно. Либо он станет частью места, либо разрушится как человек. Осознание было сухим, без пафоса — как диагноз.

Он попытался вспомнить своё имя.

Имя было рядом, короткое, когда-то произнесённое дома и на работе. Но оно не приходило. Он открыл рот и сказал первое, что смог вытолкнуть из памяти:

— Сергей.

Слово не цеплялось ни за что. За ним не стояло лица, голосов, истории. Он понял: имя здесь не удержится. Здесь удерживаются роли.

Он поднялся и снова прошёлся по платформе. В какой-то момент заметил, что шаги не дают звука. Ботинки были на месте, подошвы касались пола — но звука не было. Он сделал шаг — тишина. Второй — тишина.

Он ударил тростью по полу. Звук был. Сухой, короткий.

И он понял: место оставило звук только трости. Только символу. Остальное — лишнее.

Страх поднялся впервые по-настоящему: не смерти и не боли — того, что его редактируют. Убирают детали. Оставляют функцию.

Он почувствовал, как рот сам собой пытается сложиться в лёгкую «правильную» улыбку. Он сжал челюсть, заставил лицо вернуться в нейтральное. Лицо подчинилось — но с задержкой, на секунду позже, чем должно. Он понял: даже мимика теперь не полностью его.

Он посмотрел в стекло щита со схемой эвакуации. Отражение было его: форма, трость, лицо. Но улыбка в отражении появилась на мгновение раньше, чем на его настоящем лице, и исчезла чуть позже. Он моргнул — и всё стало нормально. Но тело запомнило несостыковку раньше разума.

Слишком долго смотреть нельзя — он понял это не умом, а кожей: внимательный взгляд здесь становится действием, а действие — согласием.

В тоннеле снова появился свет. Поезд приближался.

Он не хотел смотреть — и посмотрел. В окнах лица. Улыбки. Слишком правильные.

Поезд остановился. Двери открылись.

Он сделал шаг назад. Потом ещё. И вдруг понял: он не должен уходить. Не потому что поезд опасен, а потому что место ждёт, что он останется. Оставание — его роль.

Двери закрылись. Поезд ушёл.

Он остался.

Платформа снова стала пустой. Часы всё так же показывали 14:12.

Мысли начали становиться короче. Не от усталости — от того, что длинные мысли здесь не нужны. Длинные мысли — человеческие. Месту нужны короткие инструкции.

Он поднял трость и медленно, почти торжественно коснулся пола.

Звук получился сухой и уверенный — как отметка. Он хотел просто проверить. Но звук вышел как утверждение.

Платформа будто подтянулась, стала чуть более уверенной, как если бы механизм получил подтверждение: элемент на месте.

И он вдруг понял, что не помнит лица Анны. Он помнил её присутствие, её направление, её отказ ждать — но лицо расплывалось. Это было хуже всего: важное оставалось как принцип, а важное как человек исчезало. Так и происходит ассимиляция: сначала умирают детали, потом остаётся схема.

Он попытался удержать лицо в памяти — на секунду получилось: тёмные волосы, спокойные глаза, выражение усталой решимости. Но как только он попытался «приблизить», изображение рассыпалось, как газетный текст. Память здесь тоже подчинялась правилам. Память не должна держать чужое. Память должна держать роль.

Он услышал голос.

Не объявление. Не динамик. Голос прозвучал рядом с ухом, как мысль, которую произнесли вслух:

— Сохраняйте дистанцию.

Он обернулся. Никого.

Голос повторился тише:

— Сохраняйте.

Это было не пассажирам. Это было ему.

Он подошёл к краю платформы и заглянул в тоннель. Темнота там была как горло. В этом горле что-то дышало — не слышно, но ритм чувствовался, как чувствуешь трогание поезда ещё до движения.

Он выпрямился и посмотрел на табло.

ОЖИДАНИЕ.

Он прошептал:

— Ожидание.

Слово не прозвучало чужим. Оно прозвучало как название его самого. Он понял: пока сопротивляешься, слово остаётся снаружи. Как только произносишь — оно внутри.

Он снова ударил тростью по полу.

Звук был чёткий. Правильный.

Внутри стало тихо — не вокруг, а в нём. Будто собственный шум — мысли, раздражения, попытки вспомнить — выключили. Осталась функция: стоять, смотреть, говорить.

И тогда он понял, что растворение — это не момент, когда тебя «забирают». Растворение — это момент, когда ты перестаёшь удерживать себя сам.

Он снял фуражку и посмотрел на неё, как смотрят на вещь из жизни до процедуры. Фуражка была чистая, аккуратная, без потёртостей. Настоящая вещь, прожившая годы смен, должна быть изношенной. Здесь вещь была реконструкцией.

Он положил фуражку на лавку.

Это было похоже на отказ от имени.

В тоннеле снова появлялся свет. Поезд приближался.

Он не отступил. Стоял ровно, как стоял много лет, встречая составы. Теперь он встречал не поезд. Он встречал совпадение.

Поезд остановился. Двери раскрылись. В окнах лица. Улыбки.

Он увидел своё отражение в стекле двери вагона. Отражение улыбалось. И на этот раз улыбка была синхронной — не опережала и не запаздывала. Правильной. Согласованной.

Он не почувствовал боли. Не почувствовал ужаса. Он почувствовал спокойствие — то самое опасное спокойствие, которое приходит не от принятия, а от отключения.

Он шагнул не вперёд и не назад — он шагнул внутрь роли.

И в этот момент поезд не забрал его телом. Он даже не вошёл в вагон. Он просто перестал быть тем, кто может сделать шаг не по инструкции.

Поезд ушёл. Платформа снова стала пустой.

Часы всё так же показывали 14:12.

На табло светилось ОЖИДАНИЕ.

А посреди платформы стоял Контролёр — ровный, аккуратный, с тростью в руке; и если бы кто-то сейчас появился в конце платформы, он бы сказал привычным голосом, без угрозы и без утешения, без злобы и без сочувствия — так, как говорят правила:

— Вы задержались.

И сам уже не вспомнил бы, что когда-то у этого голоса было имя, дом и ключи, форму которого он больше не мог представить.

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход

Запах благовоний и горящего ладана переполнял дом. Он просачивался в каждый угол, покрывал пол невидимым ковром, смешивался с ароматическими маслами и дешевым освежителем воздуха. Запахи сплетались, словно хозяин дома решил собрать в одном месте все ароматы  мира. Или наоборот, уничтожить всего один запах, раздавить его, спрятать среди других.

Сам хозяин дома расхаживал по комнате, от стены к стене. Винсент Бальядани, худой, но пузатый, сгорбленный и рано полысевший человек, напоминал лицом и повадками золотую  рыбку в аквариуме. Он ждал. В дверь постучали. Винс вздрогнул. В дверь снова постучали, и женский голос пробился через толстую дверь:

- Вини, это же я, глупыш! Ты опять заперся? Открывай, я скучилась!

Винс вздохнул. Она пришла! Очень медленно он подошел к двери, отодвинул грубо приколоченный засов и открыл дверь, запуская внутрь девушку. Молодую и слишком привлекательную, что бы проводить вечер в его компании.

- Вини, ты что так долго?  Я скучала! Ты скучал?

- Да. - Винс кивнул. - Конечно. Очень-очень скучал по тебе, моя дорогая Аста.

Таким же безрадостным тоном «Да» говорят обычно в ответ на вопросы вроде: «Вы признаете свою вину?».

- Дай губы! - Аста смачно поцеловала его. - Тебе надо проветрить, дома не продохнуть.

- Погоди, не раздевайся! Пойдем со мной.

- В спальню? Тогда я разденусь!

- Нет, погоди раздеваться! Пока просто пойдем в подвал. Да, я в курсе – ты туда не собиралась, там темно и противно, но у меня есть сюрприз. Ты меня любишь? Вот, а раз любишь, то молчи и иди за мной.

Подвал благоухал еще сильнее, чем весь остальной дом, но новый запах примешивался к ароматам благовоний. Сильный, и далеко не такой приятный.

- Вот там, смотри! - Винс ткнул пальцем в черную ткань, на полу. - Видишь брезент? Под ним сюрприз, подними и посмотри!

Аста потянула брезент в сторону. Запах усилился. Она поморщилась и заглянула в яму, грубо выдолбленную в полу подвала. Брезент уже не скрывал ее содержимое, и когда Аста обернулась, любовь на ее лице сменилось возмущением.

- Это что еще за сюрприз такой? Что у тебя тут за бабы? И почему они воняют?

Винсент снова устало вздохнул, и поднял пистолет к ее лицу.

***

Яма появилась в подвале Винса совсем недавно, а вместе с ней и вся коллекция запахов. Аста Доратио спрашивает, почему в его подвале воняют бабы? Что за бред! Еще пару недель назад он бы расхохотался от такой мысли. Он и Аста Доратио? Сама Аста – с ним, в его подвале?

В школе Винс целыми днями пересматривал  фильмы про любовь и выписывал в блокнот фразы вроде: «Нас свело само провидение!» или: «Я утонул в твоих глазах, Аста!».  Все, что бы сразить ее красноречием, покорить и пригласить на свидание. Он собрал комплект из шуток и комплиментов, отработал речь перед зеркалом. Прямо на  школьном дворе Винс пошел на штурм. Аста сегодня же будет его, и пусть все видят эту победу!

- Ты чего там блеешь, придурошный? Приступ, что ли? - спросила его Аста, пока Винс краснел, заикался и пытался вспомнить хоть одно слово. Блокнот выпал из мокрых пальцев, и остался лежать на земле.

- Номер дай!  - выдавил Винс. - Я по... Повоню. Позвоню! Позвоню по номеру.

На пару лет младше ее, на голову ниже, он мечтал стать еще меньше, стать муравьем и забиться в щелку на асфальте. Аста начала смеяться. Смеялись ее подруги, смеялись парни, допущенные в круг приближенных. Когда смеется королева, должна смеяться и вся свита.

Винс сбежал, как только вспомнил, для чего ему ноги и как ими пользоваться. Следующий час он прятался от людей за мусорными баками. Аста нашла его там, вывела из укрытия, молча поцеловала в щеку и написала карандашом для губ телефонный номер на его руке.

- Позвони, Вини, сегодня в пять. И ты все получишь! Все, что заслужил.

Винс бежал домой, выставив руку перед собой. Только бы цифры не стерлись! Ровно в 17-00 он набрал номер.

- Психиатрическая клиника, приемное отделение, - ответил голос на той стороне, - чем могу помочь?

На следующий день Аста со свитой ждала его в школьном дворе.

- Вини! - она помахала рукой ему. - А ты чего еще тут, ты не позвонил, что ли? Я же дала тебе номер!

- Там не тот номер, - пробормотал Винс.

- Как не тот?  Там номер дурдома, тебе же он нужен? Что бы голову подлечить.  А хочешь, я сама позвоню? - она вынула телефон, и сделал вид, что набирает номер.

- Алло, дурдом? У вас дурачок убежал! Да, такой маленький горбатый гном. К девушкам пристает! Выезжаете? Хорошо, ждем! Ну вот, Вини, твои друзья уже едут за тобой.

Винс попросил родителей переехать в другой район. Разумеется, они не переехали. И, разумеется, он оставался горбатым гномом до самого выпускного.

***

Когда заканчивается школа, заканчиваются и школьные насмешки. Винс научился танцевать, одеваться и говорить, почти не краснея. Иногда его считали интересным, а порой даже остроумным. Все шло отлично, но настоящие чувства не умирают. Винс встретил Асту на улице, и едва не помахал ей рукой, но сдержался. Он прошел следом, и узнал, где теперь живет его возлюбленная.

Утром он ждал ее с огромным букетом, бутылкой вина и счастливой улыбкой. На букет ушли все деньги, собранные за пару месяцев, но оно того стоит! Винсент  Бальядани покажет себя. Он больше не тот горбатый гном из школы!  Аста прошла мимо, и даже не взглянула на него.

- Аста! - окликнул Винс.

Она оглянулась.

- Ты меня не узнала?

- Вы мне? Я вас знаю?

- Я Винс!  Вини, мы были знакомы в школе. Помнишь?

- А, да-да! Вини. Точно, - Аста заулыбалась, - ты тот горбатый гном из школы. А это мне, да?

Она забрала букет из его рук.

- Какая красота! Поставлю в вазу.

Она опустила букет его в ближайшую урну для мусора, и поцелована Винса в щеку.

- Вот так, тут ему самое место. Это тоже для меня?  - Аста забрал бутылку вина. - Спасибо, Вини, выпью со своим парнем. А ты позвони в дурдом, не забудь, я же тебе номер давала. Они тебя искали на днях, бегали тут, кричали: «Вини, Вини, ты где? Возвращайся, мы тебе подружку нашли!». Пока, гном!

Аста скользнула за руль красного седана, посигналила на прощание и исчезла. Облако пыли и мелкие камешки, отброшенные колесами, передали Винсу последний привет, заколотив его по лицу. Он провел рукой по щеке. На пальцах осталась помада и немного крови из ранки, пробитой камешком.

Винс оставил букет в урне и ушел, не выбирая дороги. Светофоры на перекрестах принимали решения вместо него, он шел туда, где загорался зеленый свет, сворачивал наугад и равнодушно шагал под колеса машин. Где-то очень далеко, в другом мире, визжали тормоза и гудели клаксоны, но Винс не слышал.

Он уходил от центра, от привычных кварталов. Город менялся. С улиц исчезли люди, пропали бетонные коробки домов. Убогие городские кусты отошли в сторону, уступая место цветущим деревьям.  После пары лет  работы в такси начинает казаться, что в городе не осталось незнакомых закоулков, но Винс не узнал место, когда снова начал замечать  реальность вокруг. Улица, вымощенная булыжниками, странные кривые  деревья, старые дома, стоящие стена к стене. Ни единой машины, ни одного человека. И ни единого прохода между домами, кроме, разве что, дыры в заборе,  прикрытой колючими ветками.

Бездомный пес вышел на дорогу за Винсом. Он рыкнул, показывая клыки и характер, и неспешно двинулся к Винсу. «Нечего тебе делать на мой улице, человек!» - так Винс перевел этот рык. Собак он не любил, и выбрал дыру в заборе. Дома на той стороне дыры расступились, и освободили  место для площади, совсем крохотной, и пустой, не считая большой статуи в центре.

- Да что за бред? Куда меня занесло вообще?  - спросил Винс вслух.

- На площадь Верханы! - ответил девичий голос.

- Чего?  - опять спросил Винс. Статуя говорит  с ним?

- Чего-чего... - передразнил голос. Девчонка лет пятнадцати выглянула  из-за статуи. - Сюда иди. Говорить надо с этой стороны!

Винс послушно обошел статую. Обнаженная мраморная женщина смотрела на него с пьедестала, сжимая в руках копье и зеркало.

- Говорить  с кем?

- Ты первый раз, что ли? Смотри – это Верхана, богиня любви.  Надо пожелать, что бы кто-то тебя полюбил  и принести жертву из крови.

- Жертву? Ты больная?

- Да ты сам больной! Палец надо проткнуть, что бы кровь капнула, и все сбудется.

- Ага, я и вижу! Несчастные влюбленные в очередь стоят, на земле ночуют, что бы к статуе пробиться! Где же они? Если все сбудется – что ж тут нет-то никого? У кого это тут все сбылось?

Гнев и обиду очень удобно срывать на тех, кто не сможет дать отпор, и Винс перешел на крик. Девчонка может и не виновата ни в чем, но на кого-то же он должен наорать за все, что случилось!

- Ни у кого не сбылось, - призналась девчонка. - Но это же потому, что сбывается, только  если на самом деле хочешь! Чем сильнее чувства – тем сильнее приворот. Так говорят! Наверное, никто еще пока как следует не хотел. Вот ты хочешь?

- Я-то как раз  хочу! - голос  Винса сорвался на визг. - Я хочу! Что бы на коленях стояла, тварь, что бы простить умоляла, ползала передо мной!

Девчонка тихо ушла, а Винс стоял один посреди площади и брызгал слюной на ногу статуи на каждом крике.

-  Что бы жить одна не могла, не отходила никуда, бегала за мной, как на поводке!

- Что бы чувства ни умирали... - добавил он шепотом, и умолк.

Он стоит один и орет на мраморную статую. Как же глупо!  Почти таким же дураком он себя ощущал в день, когда стал горбатым гномом. К черту все!  К черту Асту, к черту статую, ему надо просто пойти домой. Хотя, это не так просто, учитывая, что он понятия не имеет, куда попал.

Винс огляделся.  Дыра в заборе – не единственный путь! Калитка перекрывала выход с площади. Одна калитка, без забора, изящная, отличая из бронзовых завитков. С натугой Винс открыл ее и вышел из круга кривых деревьев.

***

Визг тормозов коснулся его ушей одновременно с бампером, ударившим по ногам. Мир закружился, асфальт хлестнул по лицу. Винс лежал на дороге. Живой, и почти что невредимый, не считая ладони, разодранной об асфальт и залитой кровью. Такой же красной, как капот седана, который его сбил.

Когда Аста выбралась из машины, она уже не смеялась. Арест из-за сбитого пешехода, суд, тюрьма – такое будущее начисто лишает чувства юмора.

- Я же не видела, не видела, он сам под колеса кинулся!  Это он сам виноват, - причитала Аста,  пока копалась в сумочке. Она вынула из нее телефон, но ее палец не коснулся кнопок набора номера. Скорая подождет, сейчас есть дело поважнее! Аста включила камеру и прицелилась в спину Винса.

- Он сам мне прыгнул под колеса, я его видеть вообще не могла! Он мне весь бампер помял своей тушей, видите? - Аста навела камеру на совершенно целый бампер. - И он дышит! С ним все в порядке, он живой. Я ничего ему не сделала!

Винс перекатился на спину и сел, стоная и пошатываясь.

- Вини? - Аста опустила телефон - Ты что ли, опять? Ты живой?

- Ты меня сбила!

- Да ты сам под колеса кинулся, я вообще не виновата! Я тебя не видела, ясно! Я... Я вызову врача.

- Нет! Они тебя арестуют за наезд. Просто отвези меня в больницу. Я тебя не выдам, но ты должна отвести меня к врачу!

Он протянул руку. Коснуться Винса или потерять права и машину? Отвести горбатого гнома в больницу, или оказаться в тюремной камере? Не простой выбор!  Аста убрала телефон и помогла ему подняться. Винс повис на ней, словно человек, почти падающий без сознания, обнял за талию. Ее волосы, какой аромат! Он вдохнул его и коснулся ладонью щеки, которую столько лет жаждал поцеловать. Кровавый след остался на коже. Аста вздрогнула и отшатнулась, стерла кровь. Рассмотрела испачканные красным пальцы. Рассмотрела Винса.

- Вини? Садись в машину! Назад.

Он открыл дверцу и повалился на заднее сидение.

- Подвинься! - Аста забралась к нему.

- Ты не сядешь за руль?  - спросил  Винс

- Зачем нам руль, глупый? Он же мешать будет! - ответила Аста, и расстегнула юбку.

Когда они насытились, кровь из пореза на руке Винса перепачкала их одежду, и за новой пришлось ехать домой к Асте. Душ помог смыть кровь, и в душе они насытились еще раз. Аста не вспоминала о больнице, не говорила об аварии, и уже не называла его горбатым  гномом. Винс обнимал ее, лежа в ее постели и потягивал вино из купленной им же бутылки.

- Я люблю тебя, Вини! - сказала Аста, когда он уже засыпал. - Мои чувства никогда не умрут.

***

Вино и букет, засыхающий в урне, проели изрядную дыру в бюджете Винса, а таксист – не самый богатый человек в городе.  Солнечный свет пробился в окна квартиры Асты и напомнил, что пора выезжать на дорогу,  зарабатывать на жизнь. Аста не выпустила его из постели без боя, и он одержал в этом бою блистательную победу, прежде чем отправиться на работу.

Винс колесил по улицам, развозил пассажиров по знакомому с рождения городу.  Вокзал, аэропорт, гостиницы – что угодно! Он отлично знал весь Артиаполис, все его закоулки. Единственное, чего он не мог вспомнить, так это где нашел ту статую, и что это была за улица с кривыми деревьями. И  с каких пор в городе из серого бетона и серого асфальта, появились булыжные мостовые? Хотя, к чему думать о глупостях? Статуи не исполняют желания в обмен на пролитую кровь.  Он использовал удачный момент, сыграл на чувстве вины Аста, и сама Аста теперь принадлежит ему. Навсегда! И это только его заслуга, а вовсе не дурацкой статуи.

Очередной вызов привел его в кафе, напротив собственного дома. Аста ждала за столиком в вечернем платье. Она помахала рукой и скользнула на сидение рядом с ним.

- Вини, я скучала! Ты скучал? Ты меня любишь? Я проверю, как ты меня любишь!

Ловкие пальцы расстегнули его молнию. «Спасибо, боги, кто бы вы ни были!»  – подумал  Винс, а дальше стало не до мыслей.

Аста сделала свое дело, прихватила ключи от его дома и исчезла. Винс снова выехал на дорогу. Думать о дорожных знаках он не мог, и пару раз едва не попал в аварию, но это его не волновало. Аста ждет его дома!  Больше ничего не имело значения.

Аста ждала его. Ждала и  развешивала платья в шкафу. Она уже  перевезла вещи, заполнила ванную бесчисленными бутылками с шампунями и масками для волос, поставила туалетный столик и передвинула мебель. И управилась со всем за половину дня! Винс не спорил. Аста теперь его, и жить с ней  куда удобнее, чем встречаться иногда, так почему бы не ускорить события? Он не возражал. Пока еще не возражал.

***

Помятый после новой бурной ночи, Винс собирался на работу, пока Аста нежилась в постели.

- А тебе разве не надо работать? - спросил Винс

- Уже нет! Я вчера уволилась. Теперь я смогу всегда быть с тобой, нас ничто не разлучит. Возьмешь меня в свою машину?

- Ну, милая, я же таксист! Я не могу возить с собой посторонних.

- Посторонних? Я теперь уже посторонняя?

Так начался первый скандал, но Винс не дал ему разгореться. Как настоящий мужчина он отважно сбежал при первых признаках угрозы.  «Позвони в дурдом, горбатый  гном!» - эти слова снились ему иногда, и услышать их снова он совершенно не мечтал.

Когда рабочая смена закончилась, он вернулся домой и осторожно заглянул внутрь, прежде чем войти. Его не ждал скандал. Его  ждала Аста, в одном шелковом халатике на голое тело. Дом сиял идеальной чистотой, а накрытый стол мог бы принять целую семью на большой праздник. Он вошел, и Аста встала на колени.

- Я тебе обидела, Вини? Прости меня!

Винс смотрел сверху вниз, как она целует его руку, а в голове крутилось: «Позвони в дурдом, горбатый  гном!». Он протянул вторую руку, и Аста покорно расцеловала ее.

- Умоляй! - приказал он, и Аста начал умолять.  Он вынул телефон и заснял это зрелище. Будет что посмотреть, если станет скучно. Аста Доратио вымаливает прощение, стоя перед ним на коленях!  О чем еще можно мечтать?

- Я все-все-все сделаю, что бы ты ни злился, Вини!  - скулила Аста. - Я же без тебя жить не смогу, не уходи больше никуда, Вини, пожалуйста! Никогда, никуда не уходи! Что я могу сделать?  - спросила она снизу, и Винс ответил, что она может сделать для него в такой позе. До еды дело так и не дошло.

Когда все закончилось, Винс милостиво простил Асту. Она нарезала фрукты на ломтики, наливала вино в бокал и танцевала для него, изгибая изящное тело. Винс пошел в душ, и не стал возражать, когда Аста вызвалась помочь ему управиться с мылом и горячей водой.

Когда он собрался зайти в туалет, Аста снова вызвалась помочь. От помощи в таком деле он отказался, но выставлять Асту за дверь пришлось силой. Через дверь туалета до Винса доносились ее всхлипывания и крики: «Ты совсем меня не любишь, Вини!». Чем сильнее желаешь любви, тем больше сила приворота – так сказала девчонка на площади. Может быть, он желал слишком сильно? Может, стоит найти статую и обсудить условия, внести небольшие поправки? С этой мыслью он вернулся в спальню, и Аста снова встала на колени.

- Прости меня, Вини!

- Ложись спать, Аста! - велел Винс, и Аста покорно нырнула в кровать. Когда она стянула трусики, Винс понял, что выспаться сегодня ему не суждено.

Он  ускользнул из дома еще до рассвета, пока Аста спала. Уехал подальше от дома, и пару часов спокойно вздремнул в машине, прежде чем выйти на дорогу. Он пил кофе за рулем, клевал носом,  и едва успел нажать на тормоз, когда Аста шагнула под колеса. Как она смогла найти его среди тысяч других машин, Винс так и не понял, но она смогла.  Он резко затормозил, и старушка на заднем сидении скатилась на пол машины.

-  А это что за баба у тебя тут сидит, сзади? - закричала Аста. - Ты мне уже изменяешь? Со старухами? Вини, как ты мог!

Старушка быстро выбралась через другую дверь, а Винс нажал на газ. Он опять сбежал и до самого вечера прятался на парковке. Но даже раненный зверь возвращается в свою нору, и ночевать Винс пошел домой. Аста снова ждала его, за накрытым столом, в шелковом халатике на голое тело.

- Я тебе обидела, Вини? Прости меня!

- Я в душ! - пискнул Винс, но прорваться туда в одиночестве не смог.

***

Аста быстро училась. Когда Винс разлепил веки, она уже не спала. Уйти из дома незаметно больше не получится.

- Вини, я приготовила завтрак и сюрприз! Смотри! - она встала перед ним с подносом, одетая только в ленту, обмотанную вокруг тела. - Твой подарок! Хочешь развязать ленточку?

Винс схватил штаны:

- Мне надо работать!

- Уже не надо! - Аста поставила поднос и сама развязала ленточку.

- Тебе не надо больше никуда уходить! Я позвонила тебе на работу, и сказала, что ты уволился. А машину отогнала на стоянку, пока ты спал. Больше никаких баб ты возить не будешь! Я сдам свою квартиру, что бы были деньги, и тебе больше ни придется выходить из дома, никогда, ни разу! Здорово, да? Только ты и я, и больше никого, никогда!

«Вернись, Вини, я скучаю!» - неслось вслед, пока Винс бежал по улице. Полуодетый он бродил по городу до самых сумерек. Людям на улицах плевать друг на друга. Если по городу ходит сумасшедший и пристает ко всем с вопросами о площади имени Верханы, то на него просто не обращают внимания. Никому не было до него дела, никто не подсказал дорогу до площади.

Ночь снова заставила его вернуться домой, и входную дверь Винс нашел не запертой. Из ловушки сложно выбраться, а вход в нее всегда открыт! Аста ждала за накрытым столом,  в шелковом халатике на голое тело.

- Я тебе обидела, Вини? Прости меня!

На сей раз, он успел заскочить в ванную и запереть за собой дверь. Он ждал, пока Аста уснет, но она легла под дверью. Винс ждал и ждал, пока не уснул сам.

***

На рассвете Винс высунул нос из ванной, и обнаружил, что с оконных рам сняты ручки. Их не открыть, и выбраться из дома через окно он не сможет. Аста спланировала все на шаг вперед и перекрывала пути побега. А еще она падала на колени и умоляла простить ее, дать загладить вину.  И загладила ее дважды, прежде чем Винс поднял мятеж. Ему нужно отдохнуть!

К обеду Аста составила план их новой жизни – здоровое питание, спортивные упражнения, никакого алкоголя  и коробка стимуляторов, уже заказанных из аптеки. Так он станет сильнее. Не бывает слишком много любви!

- Уверена, ты сможешь и пять раз в день, мой герой! - заверила его Аста, и протянула пригоршню таблеток.

- Уходи! Видеть тебя не хочу! - он ударил Асту по руке, и таблетки застучали по стенам.

- И я тебя люблю, Вини!  Мои чувства никогда не умрут! - ответила Аста, и развязала пояс на халате.  Он кинулся к двери, сунул ключ в скважину, но замок не открылся.

- Я сменила замки, Вини! Еще вчера, пока ты гулял.  Тебе не надо уходить, здесь есть все, что нам нужно. А еще я выкинула все телефоны и обрубила интернет. Не хочу, что бы нас отвлекали. И что бы ты звонил каким-то бабам! В твоей жизни есть только я, тебе не надо видеть кого-то еще. Есть ты и я. Никого больше никогда не будет!

Запертая дверь. Запертые окна. Обнаженная Аста, и куча таблеток для стимуляции его любовного таланта. Сейчас, завтра, и через десять лет. Винс вздохнул, и бросил бесполезный ключ на пол.

- Ты права! - сказал он. - Мне никто не нужен, кроме тебя. Мы всегда будем вместе, только ты и я, из года в год, в пустом доме. И я больше никогда не увижу ни одного человека. И буду любить тебя по пять раз в день. Вот и вся моя жизнь!

- Как здорово! Да, Вини? - просияла Аста

- Зашибись просто! - Винс выдавил улыбку, похожу на оскал того помойного пса, который загнал его на площадь Верханы. - Но я знаю, как сделать еще лучше. Пойдем со мной. У меня есть кое-что очень сексуальное, в подвале.

Он  пропустил Асту вперед и слегка задержался, что бы достать пистолет с полки в шкафу.  Говорят, убить человека в первый раз должно быть трудно, но когда Винс приставил ствол к затылку своей школьной любви, он не колебался.

***

Винс вывез труп Асты в багажнике ее машины, подальше в лес. Не лучший план, но если труп и найдут, то еще не скоро.  

- Аста Доратио, - произнес он над телом, - ты была... Была...

Винс умолк. Он не знал, что сказать. Аста была жестокой стервой и радовалась любой возможности сделать кому-то больно.  Она была одержима им, и эта любовь принесла еще больше проблем, чем ее презрение. Но не это нужно говорить над могилой! А что еще он мог сказать, если почти не знал Асту, провел с ней несколько дней и не мог вспомнить теперь ничего хорошего? Винс  пинками спихнул тело в яму, и молча засыпал землей.

Он вернулся домой и открыл бутылку пива. Как хорошо быть одному, когда ты никому не нужен, когда никто тебя не любит и не пытается соблазнить! Когда на столе только пиво и холостяцкие бутерброды.  Он наслаждался тишиной, одиночеством и воздержанием целые сутки.  В дверь постучали, когда он нарезал хлеб на новую партию бутербродов.  Винс открыл, и Аста вошла в дом.

- Вини, я скучала! Ты скучал? Вини, что с тобой?

Когда он перестал кричать и выполз из угла комнаты, в котором пытался спрятаться, Аста все еще стояла перед ним. Он подобрался к ней, осторожно, как к куче горящих фейерверков. Ткнул пальцем. Не призрак! Не галлюцинация. Она стоит здесь, на самом деле.

- Ты как выбралась?

- Откуда? Вини, да что с тобой, я тебя чем-то обидела? Прости меня! Брось свой дурацкий нож, и я заглажу вину! - Аста начала раздеваться, и Винс замахнулся кухонным ножом.

Вот теперь она точно мертва! Винс убедился в этом дважды. Один раз – когда проверял пульс и реакцию зрачков. А второй – когда пилил ножом горло, зарывая лезвие так глубоко, что коснулся позвоночника. Он смыл кровь, завернул тело в шторку для ванной и загрузил багажник машины. Не важно, как она выжила и выбралась из могилы. Важно, что второй раз провернуть такое у нее не получится.

Винс отвез труп обратно в лес, туда, где должна быть разрытая яма.  Ямы не было. Он молился,  пока раскапывал рыхлую землю. Пусть в могиле будет пусто! Пусть она просто выбралась наружу и зарыла за собой яму. Пусть окажется, что он перепутал место!

Лопата  ударилось во что твердое, Винс разгреб остатки почвы руками, и нашел мертвое лицо Асты. Стайка птиц умчалась в небо, спасаясь от его воплей, но людей в лесу не было, и никто не пришел спросить, почему грязный человек кричит и избивает лопатой  что-то, лежащее в яме.

Винс выбрался наружу. Желудок вывернуло наизнанку, и он запачкал мерзкой жижей то, что раньше было его возлюбленной. Ее первое тело. Второе все еще лежало в багажнике машины. Винс вытащил его и сбросил в яму.

- У нее просто была сестра! - бормотал он, пока закидывал могилу землей. - Точно! У нее была сестра, близняшка, а я не знал! Что я вообще про нее знал? Ничего и не знал! Вот и все. Просто сестра.

- Что за сестра?  - спросил знакомый голос за спиной. -  Я скучала Вини, почему ты не дома? Я кое-как тебя нашла! Знаешь, как трудно ходить по лесу  на каблуках?  

- Тебя нет! - сообщил Винс. Он старательно смотрел перед собой и не оглядывался. Это галлюцинация. Или у нее две сестры.

- Ну конечно я есть, глупыш! - ответила Аста. - Я соскучилась. А что это у тебя тут лежит? Что за бабы в яме? Я тебя дома жду, а ты в лесу с какими-то бабами!

Лопата – отличный  инструмент, им можно не только копать землю. Когда Аста упала, Винс ударил еще пару  раз, на всякий случай.

- У нее просто две сестры, вот и все!  - сказал он сам себе. - Просто две хреновы сестры. А может и три! А то и все пять.

В грязи и крови он вернулся домой, разделся и забрался в душ. За шепотом струек воды Винс не услышал, как открылась дверь, но когда холодный воздух коснулся его кожи, он оглянулся. Обнаженная Аста разглядывала его, стоя в дверях.

- Я соскучилась! Пустишь меня к себе? Вини, а почему ты плачешь? Я тебя обидела? Прости меня, Вини! Я заглажу вину!

***

- Это что за сюрприз такой? Что за бабы у тебя тут? И почему они воняют?  - стоя в подвале, возле зловонной ямы, выдолбленной в полу, Аста требовала ответа.

Винсент устало вздохнул, и поднял пистолет к ее лицу. Голова дернулась от удара, и Аста упала на спину. Винс столкнул ее тело в яму, туда, где уже лежал десяток одинаковых трупов. Скоро яма наполнится. Тогда можно будет засыпать ее песком и залить цементом. А потом придется искать новое место для тел Асты.  Их становится все сложнее прятать, и пока Винс не спешил зарывать яму, которую можно использовать еще несколько раз.

Вот только запах становится слишком сильным! Он полил яму струей освежителя воздуха, но это уже не помогало. Аста возвращается все быстрее, а смрад от ее тел уже пропитал весь дом. Надо зажечь еще благовоний! Он должен продержаться как можно дольше.

Или не должен? Винс заглянул в ствол пистолета. Соблазнительно! Но настоящие чувства не умирают. Что будет после смерти? Он вернется в дом так же, как возвращается Аста? Или окажется с ней в одном аду?  Если бы ему удалось найти ту статую и пройтись по ней кувалдой! Но в городе нет ничего похожего на улицу с кривыми деревьями и булыжной мостовой.

В дверь наверху постучали. Может быть, это просто отряд полиции? Если бы! Винс снова вдохнул, сунул пистолет в карман, и пошел открывать дверь. Настоящие чувства никогда не умирают!

Алексей Игнатов

По обе стороны тянулись двери. Их было много — слишком много для нормального коридора, и это «слишком» не раздражало, а настораживало: когда архитектура нарушает бытовую меру, она делает это не случайно, а чтобы ты почувствовал, что попал в систему, где меры другие. Двери различались деталями — где-то металл, где-то дерево, где-то пластик, — но каждая выглядела так, будто она предназначена не для прохода, а для выбора; и Анна, глядя на них, неожиданно ясно понимала, что чужие выборы не имеют к ней отношения.

За одной дверью дышали, и это был не образ: с той стороны шёл ровный, влажный, тяжёлый вдох-выдох, как у человека, который спит в душной комнате и видит кошмар, не просыпаясь. За другой слышалось бульканье воды — не журчание крана, а именно бульканье, будто кто-то пытался говорить, но вместо воздуха в горло входила жидкость. За третьей звучал смех — детский, звонкий, но неправильный: не «страшный», а «неуместный», потому что смех требует людей, а коридор не пах людьми — он пах пустотой и стерильной штукатуркой.

Анна не открывала. Не из храбрости и не из осторожности — просто из ясного ощущения границы: она знала, что эти комнаты не её, что они написаны не под её почерк, как полотна в музее, когда ты видишь чужую руку и не путаешь её со своей. Её собственный кошмар — если он вообще существовал — не находился за этими дверями. Он был где-то дальше.

Она шла, и по мере движения стены меняли оттенок. Это не выглядело как «магия», потому что изменения были слишком плавными, слишком бытовыми — словно краска просто выгорала от времени, — но Анна помнила, каким был коридор в начале: зеленоватым, как обои в её подъезде, потом серым, потом почти молочным, и теперь он становился бесцветным, как лист бумаги, на который ещё не нанесли текст. Ей пришла мысль, простая и неприятная: место готовит поверхность, чтобы на ней можно было что-то написать.

Она оглянулась один раз — не потому что пожалела, а потому что тело иногда требует проверить, не исчезла ли реальность за спиной. Коридор уходил назад, но не в бесконечность: он терял резкость, растворялся, становился похожим на воспоминание о коридоре. Цвет там уже не был зелёным — он был как будто зелёным, и это «как будто» было хуже любой стены: оно означало, что возвращаться можно, но вернёшься не туда.

Через несколько десятков шагов пространство расширилось так резко, что Анна невольно остановилась, словно ступила на край площади. Перед ней открылся зал — высокий, со сводами и колоннами, с тем самым вокзальным ощущением, когда потолок слишком далеко, а человек внизу слишком мал, чтобы чувствовать себя уверенно. Запах изменился: к стерильной штукатурке добавились пыль и металл, как на старых станциях, где воздух держит в себе память о тысячах проходов и ожиданий.

Вокзал был пуст. Не «пустой после закрытия», не «пустой ночью», а пустой как идея вокзала, когда из него убрали людей, но оставили всё, что должно убедить тебя, что это вокзал: скамейки, табло, стеклянные двери, колонны — и часы.

Часы висели на стене и показывали 14:12. Анна задержала взгляд, ожидая, что секундная стрелка сделает хотя бы один шаг — мозг цепляется за такие мелочи, когда он пытается вернуть привычное. Стрелка не двигалась. Часы были не сломаны и не остановлены — они просто не считали. Как будто время здесь не течёт, а ждёт, и ждать — его единственная работа.

В стеклянных дверях она увидела своё отражение и почти удивилась: лицо было её, без искажений, без чужих улыбок, без того неприятного чувства, когда зеркало показывает тебе не тебя, а версию тебя, которую кто-то подсунул. Она подняла руку — отражение подняло руку. Это должно было успокоить, но успокаивало слишком сильно; а здесь всё, что успокаивает слишком сильно, пахнет наживкой.

На скамейке лежал журнал. Анна подняла его, перелистнула — бумага была плотной, настоящей, пахла типографией, но текст расползался к краям, как мокрые чернила: заголовки ещё держались, а предложения уже теряли смысл, слова становились набором букв, а даты превращались в неопределённость. Было ощущение, что кто-то попытался воспроизвести человеческую информацию и бросил на полпути, потому что «содержание» оказалось сложнее, чем «форма».

— Не всем дальше, — сказал голос.

Он не прозвучал из динамика и не дал эха, как дал бы настоящий звук в таком зале. Он прозвучал спокойно, буднично — как фраза контролёра, который повторяет правило в десятый раз за смену. Анна повернула голову.

У колонны стоял старик в форме. Форма была старого образца — не театральная “ретро”, а именно старого, будто её носили по настоящим документам. Он опирался на трость, но трость выглядела не как помощь, а как знак: предмет, который важно держать, потому что предметы здесь держат смысл.

Анна не подошла ближе — остановилась так, чтобы между ними оставалось расстояние, которое можно назвать “дистанцией”, и которое место наверняка бы одобрило.

— Почему? — спросила она.

Сама удивилась: вопрос вышел ровным. Слишком ровным, как будто ей аккуратно выдали дозу спокойствия, чтобы она не сорвалась.

Старик смотрел на неё так, будто видел не лицо, а маршрут.

— Потому что не у всех есть причина, — ответил он.

Не угроза. Не мораль. Инструкция.

Анна почувствовала, что если начнёт объяснять, объяснение станет частью механизма. Поэтому она сказала коротко — так, чтобы это было правдой без деталей.

— Я ищу.

— Кого? — старик спросил без интереса. Как формальность на пропускном пункте.

Анна на секунду ощутила укол: имя — это дверь. Назовёшь — и оно запомнит. Но она всё равно произнесла. Тихо. Не потому что верила, что это поможет, а потому что имя удерживало её самой.

— Артёма.

Старик кивнул медленно, будто отметил галочкой пункт.

— Тогда у тебя есть направление, — сказал он. — Только не перепутай его с выходом.

Анна проследила за его взглядом — и сначала не увидела ничего: ни двери, ни стрелки, ни таблички. Потом лестница стала заметной. Не выросла, не появилась — просто сдвинулась в её внимание, как предмет в комнате, который ты не замечал, пока тебя не ткнули в него пальцем. Широкие ступени уходили вниз. У первой ступени воздух был прохладнее и плотнее, как в подземных переходах, где запах железа смешивается с камнем.

— Это вниз, — сказала Анна скорее себе, чем ему.

Старик чуть наклонил голову.

— Здесь «вниз» — это просто… ближе, — ответил он. И добавил тем же будничным тоном: — Не стой под часами. Они любят тех, кто ждёт.

Анна сделала шаг к лестнице. Старик её не остановил. Это было важнее любых слов: место не толкало, не заманивало, не удерживало — оно фиксировало. Она выбрала.

Она спускалась, и чем ниже становилось, тем сильнее ей казалось, что наверху что-то меняется, хотя она не оглядывалась. На середине лестницы она всё-таки оглянулась — не из любопытства: в теле возникло резкое ощущение опасности, как будто кто-то подошёл слишком близко.

Зал наверху стал другим. Свет потускнел — не выключился, а как будто отступил. Колонны покрылись трещинами тонкими, как паутина. А часы на стене выглядели так, будто их ударили изнутри: стекло раскололось, и трещины совпали с положением стрелок, будто время здесь ломается по той же линии, по которой оно застывает. В глубине тьмы шевельнулось что-то — не фигура и не тень, а движение, как если бы пустота сгущалась и проверяла, смотрит ли на неё человек.

Анна отвела взгляд. Смотреть туда — значит признать, что это часть её пути. А она не хотела включать это в свой выбор.

Внизу лестница вывела её в город.

Сначала — почти нормальный: асфальт, витрины, деревья вдоль тротуаров, фонари, ровный свет, воздух “после дождя”. Всё было так «как должно», что Анна даже вдохнула глубже, будто проверяя: может быть, кошмар закончился. Но через секунду стало ясно: нормальность здесь не настоящая, она реконструированная.

Тишина была слишком плотной. Не «тишина после полуночи», когда слышно далёкий двигатель и чужой смех, а тишина без фонового мира. Витрины выглядели правильными, но на стекле не было отпечатков и разводов. Деревья стояли, но листья не шевелились, хотя Анна ощущала прохладу. Машины на парковке были, но выглядели как декорации: без грязи на колёсах, без мелких следов эксплуатации. Даже капли на крыше одной машины блестели слишком одинаково — словно их расставили пинцетом.

Она пошла вдоль улицы и заметила ещё одну неправильность: тени от фонарей тянулись не туда, куда должны. Они уходили вперёд, как стрелки. Если в обычном городе тень просто сопровождает тебя, то здесь тень указывала. Анна не хотела идти туда, куда “указывают”, но понимала: сопротивление здесь тоже может быть включено в сценарий. Иногда проще идти, не споря, чтобы сохранить силы для момента, где спор имеет смысл.

Она проходила мимо окон — и в некоторых, на периферии зрения, мелькало движение, словно кто-то стоит внутри и наблюдает. Когда Анна поворачивала голову, окно снова становилось пустым. Она не стала проверять. Это был фоновый страх, тот самый, что не прыгает на тебя, а просто идёт рядом и держит руку на твоём плече.

— Черновик… — сказала она себе тихо.

Не для красоты — чтобы услышать свой голос и убедиться, что он принадлежит ей.

Слова не растворились. Они вернулись слабым эхом. И вместе с эхом вернулось ощущение, что город услышал и запомнил. Анне это не понравилось, и она больше не говорила вслух.

Пока не услышала звук.

Вдалеке прозвенело металлическое — коротко, конкретно: будто монета или жетон упал на рельсы. Звук был настолько реальный, что Анна остановилась.

Она пошла на него, и по мере приближения улица менялась: вывески становились смазаннее, буквы теряли решимость быть буквами, превращаясь в намёки на названия. Почтовые ящики имели номера, но не имели фамилий. На остановке лежала газета — и когда Анна подняла её, предложения внутри складывались и распадались, как сон: смысл ускользал, но структура упрямо пыталась выглядеть как новость.

Форма без содержания. Черновик жизни.

Она дошла до входа в метро.

Станция не имела названия. Надпись была начата, но не завершена — будто рука остановилась в середине слова, потому что забыла, как дальше. Двери были стеклянные. Стекло отражало Анну нормально — ровно до того момента, пока она не заметила на краю отражения ещё одно.

Силуэт стоял чуть не там, где мог бы стоять человек. Он был “чуть дальше” и “чуть ближе” одновременно, как ошибка перспективы. Он смотрел не на её глаза — а на уровень плеча, туда, куда обычно смотрят камеры наблюдения.

Анна ощутила раздражение. Не страх — злость, знакомую и человеческую: злость на то, что её оценивают не как человека, а как объект. На то, что её “снимают” без разрешения.

— Зачем ты идёшь? — раздался шёпот.

Он прозвучал не снаружи и не из динамика. Он прозвучал как мысль, вложенная в голову так аккуратно, что ты мог бы принять её за свою, если бы она не была слишком чужой по интонации.

Анна не стала отвечать «потому что мне страшно» или «потому что я не знаю». Она сказала так же коротко, как в зале.

— Чтобы найти.

Шёпот затих, будто место удовлетворилось качеством ответа. И это было самым неприятным: система оценивает не слова, а внутреннюю решимость — и, получив нужное, перестаёт спорить.

На земле у входа лежал жетон — старый, потёртый, с вытертой поверхностью, как у предмета, который долго носили в кармане, сжимая его в кулаке. Металл был холодный, но нормальный. Бытовой. От этой нормальности стало почти легче.

Анна подняла жетон. Повернула в пальцах.

На секунду ей показалось, что цифры на нём дрогнули — как на умирающем табло. Мелькнуло чужое время, чужая метка. Потом всё застыло.

Она не стала проверять ещё раз. Проверка превращает сомнение в факт, а факты здесь иногда оказываются ловушками.

Стеклянные двери дрогнули, словно от сквозняка — хотя сквозняка не было. Движение было слишком деликатным, чтобы быть механикой: двери реагировали не на воздух. На решение.

Анна приблизилась — и в отражении снова мелькнул силуэт. Теперь он был чуть ближе, чем прежде, будто подошёл, пока она не смотрела. Она задержала взгляд — и на мгновение увидела не лицо, а намёк на улыбку, тонкую, почти вежливую, как у человека, который знает, что спорить уже поздно.

Анна отвернулась, взяла ручку и потянула.

Дверь открылась без сопротивления.

Запах внутри был иной: пыль, железо, влажный камень, как в метро летом, когда вентиляция гонит сырую глубину. Но в этом запахе было ещё что-то — тонкое, почти сладковатое, как запах старой бумаги. Анна вдруг поняла: подземка здесь — не просто транспорт. Это архив. Место, где хранятся переходы.

Она шагнула внутрь — не потому что её толкнули и не потому что ей некуда было деваться. Она шагнула потому, что решила: шагнуть — её выбор, даже если место считает иначе.

Двери начали закрываться, и в этот момент на стекле проступила ладонь.

Она появилась не как рука человека, проведённая по стеклу. Она проявилась изнутри — тёмная, длиннопалая, слишком крупная. Пальцы медленно скользнули вниз, оставляя бледный след, будто стекло поддалось и запомнило прикосновение. Анна замерла не от страха — от того неприятного ощущения, когда тебя трогают без согласия.

Ладонь исчезла. След держался секунду — и растворился, будто стекло “передумало” быть доказательством.

Двери закрылись.

Тишина внутри станции стала другой: подземной, давящей на уши, как вода. Анна услышала, как где-то далеко, в глубине тоннеля, идёт гул — не громкий, но ритмичный, уверенный. Не звук поезда, который приближается. Звук механизма, который проснулся.

И на секунду ей показалось, что метро здесь — не транспорт, а горло, и она только что сделала шаг внутрь чужого дыхания.

Она пошла вперёд, потому что остановиться означало бы ждать, а ждать — это то, что этот мир умеет делать лучше человека. По стене тянулась линия плитки — слишком чистой, слишком ровной, “новой”. Но на одной плитке, на уровне глаз, кто-то оставил царапину — тонкую, как надрез. Рядом — едва заметный след пальца: кто-то до неё уже стоял здесь и проверял, настоящая ли стена.

Анна коснулась царапины. Плитка была холодной — и холод был нормальным, бытовым. Она почувствовала короткое облегчение и тут же поняла, почему оно опасно: место даёт тебе нормальность, как дают воду перед тем, как ввести иглу — чтобы ты не дёрнулся.

Вдалеке мелькнул свет — слабый, мерцающий, как от старого табло. Анна шла на него. И в какой-то момент услышала шаги позади — тихие, чуть запаздывающие, как отражение её шагов.

Она не оглянулась сразу. Она знала: если оглянуться, увидишь либо пустоту, либо то, что должно убедить тебя в правильности страха. Она оглянулась только тогда, когда шаги совпали с её шагом слишком идеально, чтобы это было эхом.

Позади было пусто.

Но на полу, на плитке, лежал отпечаток — один-единственный след босой ступни. Мокрый. Свежий. Как будто кто-то только что вышел из воды и исчез, не высохнув. Рядом с отпечатком тянулась тонкая полоса — будто кончиком пальца по пыли провели линию. Линия изгибалась так, что напоминала улыбку.

Анна посмотрела на след. Потом — на пустоту. И впервые за всё время ощутила настоящий страх: не громкий, не истеричный — тихий, внимательный. Страх не того, что её убьют, а того, что её можно переписать так же легко, как здесь стирается название станции.

Она выдохнула медленно — и пошла дальше.

Потому что всё равно искала человека.

И потому что теперь понимала: чем дальше она пойдёт, тем яснее будет становиться это место — и тем меньше у неё останется права делать вид, что ясность ей не нужна.

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности