Из книги «Взгляни моими глазами. 1995»

…Ночью один раз меня поднимают в охранение, и мы стоим в кромешной темноте с Завьяловым. Стоим в буквальном смысле слова прямо посреди поля. Изредка – то тут, то там – взлетают осветительные ракеты. Разгоняя свой сон, постреливают часовые. Тяжелыми раскатами из-за спины доносятся удары артиллерии, и затем с шелестом проносятся высоко над головой снаряды. Гулко и с шипением выпускают свои реактивные ракеты

«Грады». Завывают мины. Мы давно привыкли к этим звукам и даже научились их различать. Точно так же легко отличаем на слух танк от БМП, БРЭМ или КШМ.

Разговариваем мало. В основном Завьялов что-то вспоминает про жизнь на гражданке, а я рассеянно слушаю. Он рассказывает забавный эпизод, и мне тоже хочется чем-нибудь поделиться с ним, но ничего не приходит на ум. Ну что я могу поведать интересного о себе? Вон Шише хотел про восхождение рассказать, а ему – не нужно, чуть не поссорились. А ведь это было важным событием в моей жизни – оставило много эмоций.

До сих пор вспоминаю, как поднимались на перевал. Было около полудня, а в сплошном тумане казалось, что наступили сумерки. От перенапряжения ноги сделались неимоверно тяжелыми, будто налились свинцом. Переставляя их, я старался попасть в след впереди идущего. Кто это был? Кто-то из моих школьных друзей: не то Андрей Попов, не то Рашид. Нас разделяло метров пять, не больше, но видимость была такая, что угадывался лишь силуэт. Мне тогда подумалось: как в преисподней. Когда взошли на гребень, внезапно похолодало. Из налетевшего облака обдало водяной пылью. Вся одежда мгновенно промокла и тут же покрылась ледяной коркой. Обледенела веревка, которой мы были связаны в пары и тройки. То восхождение из всех стало самым трудным и запоминающимся.

Когда наконец-то поднялись на вершину, то места на ней было только для одного. И так случилось, что им оказался я. Закоченевшими руками я складывал из камней пирамидку, чтобы положить в нее банку с запиской. Тренер набрал в котелок снега, выгреб ложкой из банки сгущенку, тщательно смешал все. Вот это и было мороженное о котором я хотел рассказать Сашке.

От воспоминаний о школьных друзьях стало грустно: а они думают обо мне, знают, где я? Невольно вздыхаю. Нет, не расскажу Шише, как готовить мороженое из сгущенки. Пусть так ее лопает на своей охоте. Услышав мой вздох, Завьялов спрашивает:

– Ты чего, Медицина?

– Да так, ничего. Тоже вспомнил гражданку.

– Что-то прикольное? Ну, рассказывай.

– Да так, ничего особенного. Нечего рассказывать.

Завьялов чиркает спичкой, она вспыхивает, освещая его лицо: широкие скулы, узкий рот, чуть раскосые с хитрецой глаза. Он тут же прикрывает огонь ладонью и, задрав рукав, смотрит на часы:

– Пятнадцать минут пятого.

– Блин, мы уже перестояли свое. Пойду смену поднимать. Погоди тут малехо.

В темноте, осторожно нащупывая ногами почву при каждом шаге, иду к палатке. Когда прохожу мимо штабной, слышу исходящий из нее многоголосый храп мужских глоток. Как они могут спать под эти звуки?

У нас темно и холодно. Когда мы уходили в охранение, то в «буржуйке» еще горело. Чип, которого мы сменили, должен был подкинуть дров. Но то ли они сгорели быстро, то ли Серега забыл – огонь погас, печь остыла. Мы еще не провели свет, поэтому мне приходится зажечь коптилку. В поисках спичек шарю руками по столу, опрокидываю кружку, она падает на пол, и что-то выплескивается мне на сапоги. Нахожу коробок, вынимаю спичку, чиркаю ею, запаливаю фитиль. Оранжевый огонек колеблется, слабо освещая пространство, но этого достаточно, чтобы найти Шишу и Муравья. Я бужу их, дергая за ступни.

– Кто там? Что надо? – недовольный Женька садится прямо в спальном мешке.

– Ваша очередь на посту стоять.

– Блин… – он нехотя выбирается из спальника и начинает обуваться. Натягивает бушлат: – А че холодно-то так?

– А кто бы дров подкинул? – в тон ему отвечаю я. – Все же спать хотят, дрыхнете без задних ног.

Открываю дверцу и дую в железное нутро печи. Несколько угольков зарделись. Бросаю щепки и сверху обломки досок.

Дую до тех пор, пока не занимается огонь. Он робко поначалу лижет древесину, она темнеет, разгорается пламя. Приоткрываю поддувало, и вскоре уже в печи шумит и потрескивает.

– Муравей, Шишу растолкай, а то он, кажется, опять заснул.

– Эй, Шиша, вставай! Слышишь? Вставай! Пошли на пост.

– Блин, как вы все меня задолбали… – Сашка нехотя выбирается из спальника, ищет сапоги и ворчит, натягивая их.

Они уходят, а я наливаю в кружку из остывшего чайника, сыплю сахар, размешиваю и ставлю на печь – так быстрее подогреется. На столе – открытая банка тушенки, почти целая, и половина буханки подсохшего белого хлеба. Вилкой достаю мясо из банки, кладу в рот, затем откусываю хлеб прямо от буханки и жую не спеша. Прикинув, сколько может занять времени, ставлю на железную печь разогреваться тушенку. Когда приходит Завьялов, съедаем ее прямо из банки и пьем чай. За это время в палатке нагревается, становится даже жарко. Прикрываю поддувало почти полностью, и мы пробираемся на свои места, расталкивая спящих. До утра спим.

С рассветом все начинается как обычно. Последняя смена возвращается, растапливает печь, греет себе завтрак. И пока они шебуршатся, гремят и болтают, кто-нибудь обязательно проснется, начнет ругать нарушителей спокойствия, а те беззлобно огрызаются в ответ.

Закончив на скорую руку завтракать, пришедшие лезут досыпать свое. От всего этого поднимаются остальные. Сонные, раздраженные, они выбираются на свет в утренний туман. В соседней палатке тоже слышна возня – это вернувшиеся со второго поста Ромка Понеделин и Вовка Рысаков устраивают подъем для остальных. Не открывая глаз, терпеливо пережидаю, когда все стихнет, и опять проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь, когда привозят завтрак. Прошу Длинного полить мне водой из ведра и наскоро умываюсь. В это время все толкутся у остывшего кострища с котелками и алюминиевыми тарелками. Мы нагребаем из термоса перловую кашу с мясом и едим. Кто-то уходит в палатку, а мы с Понеделиным садимся прямо там, на свежем воздухе. Шиша разводит огонь. Чай из термоса сладкий, но не ароматный. Поджарив на костре хлеб, намазываю на него масло из армейского пайка и сверху поливаю сгущенкой. Здесь это кажется особенно вкусным, и я с удовольствием откусываю от получившегося бутерброда. Сгущенка капает с краев на землю, стекает на пальцы, и я облизываю их. То, что пальцы грязные, сейчас меня не заботит.

После завтрака мы с Завьяловым и Муравьем получаем приказ оборудовать посты для наблюдения. Долго и трудно, поочередно выкапываем окоп. Углубляемся на метр с небольшим и спорим о том, стоит продолжать дальше или нет. Женька предлагает срезать часть задней стенки наполовину, соорудив таким образом нечто вроде сиденья, на которое можно подстелить какое-нибудь тряпье. Идея всем нравится, поручаем это дело Длинному и Рысаку. Долгополов с Шестаковым и Понеделиным в это же время оборудуют пост на земельном отвале за палатками. Им больше повезло – земля там рыхлая. И все, что необходимо сделать, – расчистить площадку. Они споро разгребают землю, немного заглубляются и приносят два снарядных ящика. Спустя час заканчивают – получилось углубление в виде кратера на вершине горы.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

3 февраля 1995г. наш таковый батальон совместно с другими подразделениями полка заняли перекресток у посёлка Гикаловский. Рано утром следующего дня мы были атакованы в результате чего было подбито 9 танков, из которых безвозвратно потеряли 4. Погибли 8 танкистов. Когда бой почти стих, подоспевший взвод пехоты на 3-х БМП-1 потерял 1 машину и несколько человек убитыми и ранеными

...Рассветает стремительно: вот только что было темно, но прошло всего минут пять – и уже четко различимы в исчезающем тумане вершины деревьев на противоположной стороне дороги. На краю арыка замечаем Чипа. Вместе с каким-то бойцом они прячутся за двумя железобетонными полукольцами, сваленными на берегу. Видимо, те остались после возведения акведука, который тянется между лесопосадкой и гравийной дорогой, идущей вдоль основной трассы.

Чип сидит на земле, прислонившись плечом к бетонному обломку. Руки в рукавах бушлата, автомат зажат между коленями. Лицо его невозмутимо, и выглядит он так, словно прилег отдохнуть. Рядом сидит щуплый солдат, как оказалось, из взвода связи, раньше я его не встречал. Вид неопрятный: нелепая потасканная шапка глубоко натянута, отчего уши смешно торчат в стороны; грязный бушлат на несколько размеров больше висит мешком, рукава засаленные; гачи ватных штанов, заправленных в высокие, до колен, валенки, тоже испачканы. Воротник бушлата из голубоватого искусственного меха поднят, кажется, что боец втягивает голову в плечи. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: служится парню несладко. На его лице проступают тревога и безучастность, глаза суетливо скользят по нам, а грязные руки лежат на согнутых коленях.

Мы подбегаем и падаем рядом с ними прямо на каменистую землю. Не здороваясь, спрашиваю, что тут происходит?

– Атакуют нас, – отвечает Чип, и губы его кривятся в улыбке, похожей на гримасу. – Вон там, за посадкой, танк горит и два у дороги – впереди нас.

Он выглядывает из-за укрытия и показывает куда-то влево: на лесопосадку по эту сторону от дороги. Все вместе мы стоим на четвереньках и смотрим, как там, метрах в ста отсюда, из-за когтистых древесных крон в небо возносится жирный столб дыма. Видны рыжие проблески пламени. И еще одна струйка, пожиже, поднимается вверх чуть ближе – там горит еще один танк. Теперь я точно уверен, что пожар в поле, который поначалу был принят мною за горящие стога сена, – наши танки.

– А где остальные танки? – спрашиваю я. – И пехота? Пехота же тоже должна была подойти.

– Пехоту не видел, а танки только на дороге видел. Два на перекрестке стояли и один вон там, на дороге за арыком, – показывает Чип. – Когда стрельба началась, тот, что передний, сразу подбили, и он тут же взорвался. Думаю, с экипажем. Наверное, боекомплект сдетонировал. А с перекрестка к нему второй ломанулся, но в него с той стороны дороги тоже из гранатомета прилетело, и он в арык съехал. Это вот только что было. Я видел, как пацаны из него выпрыгивали. Они сейчас по арыку к нам отходить будут. Вот жду их…

Последние фразы прозвучали так убедительно, словно Серега знал это наверняка.

Мы снова привстаем и, вытянув шеи, смотрим в сторону дороги. И действительно замечаем еще один дымный след, протянувшийся к небу. Пару минут назад, когда мы сюда бежали, его еще не было видно, но вот теперь он есть, и чем дольше я на него гляжу, тем, как мне кажется, он становится больше и темнее.

Из-за дома в этот момент начинает бить крупнокалиберный пулемет. Сначала он дает короткую очередь, а затем колотит длинными. Этот звук призывным набатом входит в меня, и сердце заходится в унисон выстрелам – часто и беспокойно. Выглядывая поверх бетонных блоков, хочу рассмотреть, куда стреляет пулемет, но вижу только кривые стволы деревьев, пожухлую прошлогоднюю траву под ними и вяло струящийся мелкий поток мутной воды на дне арыка справа.

Между тем напряжение боя усиливается. И справа, и слева, и где-то далеко впереди беспрерывно и беспорядочно, коротко и длинно строчат автоматы. Их выстрелы слышатся сухим треском ломающихся ветвей, длинно и громко им вторят несколько пулеметов, но выстрелы танковых пушек уже не такие частые, как это было, пока мы оставались возле магазина.

Юрка, не говоря ни слова, вскакивает и бросается в лесопосадку за дом. Бежит пригнувшись, и подошвы его сапог, облепленные грязью, высоко взлетают. Я стою на коленях и наблюдаю, как его сутулая фигура скрывается за углом здания.

Возвращаюсь за укрытие к Чипу. Он все там же, у бетонной конструкции. От растерянности и охватившего меня оцепенения не знаю, что мне следует делать, поэтому опускаюсь на корточки напротив него, и мы оба молчим, глядя друг на друга. Другой боец, что был с Серегой здесь, за все время, казалось, даже не шелохнулся. Он сидит, как и прежде, обхватив колени грязными руками, и прячет подбородок в широкой горловине бушлата. Обреченностью веет от него. Неужели я выгляжу вот так же?

Отсюда, открывается хороший обзор на поле по правую сторону дороги и лесопосадку перед ним. Туман отступил, и видно, как там, далеко между деревьями, задом осторожно пятится танк. Он делает остановку, вздрагивает. Пушка его чуть приподнимается вверх, и из ствола вылетает пламя. Почти тотчас доносится гулкий звук выстрела. Вижу, как танк разворачивается на месте и, еще не завершив маневр, набирая скорость, по дуге устремляется к перекрестку, выплевывая из выхлопных труб клубы газов.

И в этот же миг что-то стремительное и едва уловимое для глаза бьет его в заднюю часть корпуса. Спустя несколько секунд происходит чудовищной силы взрыв. Грохот его доносится с запозданием, и мы сначала видим, как огромный столб пламени и черного дыма вырывается из танка, срывает башню и подбрасывает высоко вверх – так, что она, делая пол-оборота, взлетает над верхушками деревьев и так же, продолжая начатое вращение, устремляется вниз. Словно в замедленной съемке, в стороны летят множественные мелкие и крупные фрагменты. Будто бы материализуясь, они возникают в воздухе в бессчетном количестве, становятся четче и больше.

Остолбенев, таращимся на это зрелище – невообразимое, немыслимое, страшное. Неожиданно осознаю, что одновременно испытываю в этот момент какое-то непонятное и необъяснимое для нормального человека эмоциональное возбуждение – я видел ЭТО! Весь ужас войны, который раньше мы могли смотреть лишь в кино, происходит сейчас на наших глазах, и мы – его свидетели и соучастники. И ужас этот гораздо больше того, что могут передать кинематограф, литература и даже документальные фильмы. Он пропитал все тело, схватил железной хваткой за горло и сжал его. Стало невозможно дышать. Все то, что было в танке и было частью его самого, достигнув некой высшей точки своего полета, падает вниз.

На мгновение мне кажется, что я даже вижу человеческую фигуру с раскинутыми в стороны руками. Кувыркаясь, она взмывает вверх, а затем начинает падать. Что-то мелкое сыплется на асфальт дороги, в воду арыка, на нас и рядом с нами. Один из крупных фрагментов танка перелетел через вершины деревьев. Крутясь в воздухе и стремительно увеличиваясь в размерах, он летит в нашу сторону. Его приближение воспринимается мной замедленным и нереалистичным, и поначалу кажется, что эта штука угодит прямо в нас. Лихорадочно пытаюсь определить место падения и – не могу. Оцепенев, я не двигаюсь с места, только еще ниже пригибаюсь. – Смотрите, летит! – выкрикивает Юрка Долгополов.

Оказывается, он уже вернулся, а я и не заметил.

Но все и так видят и тоже втягивают головы в плечи и гнутся к земле. Объект делает короткую дугу и тяжело падает совсем рядом от нас – прямо на грунтовую дорогу между лесопосадкой и арыком. Теперь видно: это масляный бак. Массивный, неправильной прямоугольной формы, с закругленными краями, он плашмя лежит на пожухлой траве. Удивительно, но защитного зеленого цвета краска его совсем не обгорела.

Спустя мгновение в стенку арыка, прямо передо нами глухо ударяется каток и скатывается в воду, в земле остается внушительная вмятина. Его полет я не заметил, потому что следил за баком. И от неожиданности отшатнулся. Пролети он на пару метров дальше – размазал бы нас всмятку. И тут же второй каток, крутясь, проносится чуть в стороне и падает на гравийку.

Мы ошалело переглядываемся. И не то радуемся, что пронесло, не то ужасаемся случившемуся. Юрка возбужденно комментирует произошедшее:

– Нет, Чип, ты видал?! Эта хреновина нас чуть не укокошила! Мама дорогая, чтоб меня разорвало! Медицина, ты только посмотри, как нам повезло!

Но мы и так все понимаем, а я только и могу, что повторять одно слово, которое зацепилось за язык: «Охренеть! Охренеть!» Не сговариваясь, мы с Юркой поднимаемся и бежим в лесопосадку. Свернув за угол дома, натыкаемся на «брэмку». Своим правым бортом она обращена к лесопосадке. Сверху на ней, согнувшись, стоит зампотех, ноги его полусогнуты и широко расставлены. Вытянутыми руками он вцепился в рукоятки НСВТ и, чередуя несколько коротких очередей с длинными, бьет куда-то вдоль тянущихся рядами деревьев. Из ствола пулемета выплескиваются ярко-оранжевые сполохи пламени. Русые волосы на голове капитана взъерошены, зубы стиснуты так, что выделяются желваки на скулах, тело его сотрясает крупная дрожь.

Позади БРЭМ, прикрываясь ею, на расстеленной плащпалатке сидят на корточках двое солдат. Подбегаем к ним и падаем. Узнаю Шестакова и Завьялова из ремвзвода. Оба – сосредоточенные. Один снаряжает автоматные магазины, а второй, при помощи машинки для заряжания, – ленту к НСВТ. Рядом – вскрытые и запакованные цинковые коробки; валяются россыпью патроны, рваная упаковочная бумага, пустые магазины и подсумки. Третий боец лежит за гусеницей «брэмки» прямо в грязи и стреляет из автомата – это Вовка Рысаков по прозвищу Рысак, «черпак» из взвода связи.

Спрашиваю у зампотеха, что нам делать? Для этого мне приходится кричать, преодолевая грохот выстрелов. Но тот только машет рукой, мол, отстань, не до тебя сейчас, лучше делом займись. И я начинаю искать позицию для себя. Справа от БРЭМ, на краю линии деревьев, вижу пригорок, бегу и падаю за него, упираю откидной приклад автомата в плечо, готовый открыть огонь. Но сектор обстрела с этого места ограничен – слева деревья, а с другой стороны – арык. Явно ждать оттуда некого.

От земли пахнет сыростью и прелой листвой. Не к месту, в памяти всплывают картинки из детства: краснодарские дубовые рощи, где мальчишкой с дедом собирал желуди для школьных поделок. Поднявшись, перебегаю туда, где занял позицию Юрка. Опускаюсь за куст слева.

– А в кого стрелять-то? – поведя развернутой кверху ладонью перед собой, со смешком спрашивает Юрка. – Кроме кустов и деревьев я ничего не вижу.

– А куда зампотех стреляет, туда и мы давай.

Кажется, что все происходит понарошку, не по-настоящему.

Перед нами вытянулись в несколько линий невысокие деревья, расстояние между рядами метров шесть. Тут и там заросли непролазного кустарника. Хлесткие огненные струи вспарывают, ломают ветви, впиваются в деревья, срывают с них кору, расщепляют стволы… Нам на головы и за шиворот сыплются труха, щепки, сухие листья. Юрка глядит на меня и удивленно кривит рот – по нам стреляют!

Впервые – не на учении – прижал приклад к плечу, большой палец положил на рамку предохранителя. Надавливаю ее до первого щелчка и кладу указательный палец на спусковой крючок. Собираюсь стрелять в тех людей, что скрыты от меня кустарником и деревьями. Странное волнение накатывает… И тут же улетучивается.

Раньше много раз я думал о том, смогу ли выстрелить в человека, когда это потребуется. Иногда сомневался, но чаще был уверен, что смогу. И вот сейчас тот самый момент. Страшно ли убить человека? Да, человека убить страшно. Но на войне нет людей – в том смысле, как принято об этом думать в обычной, мирной жизни. Есть враги. Само это слово снимает табу на убийство, делает его необходимым и важным на войне занятием. Тем занятием, для которого она существует – истребление себе подобных. В этом весь смысл и предназначение войны: убить как можно больше врагов.

Прижимаясь щекой к рамке приклада, совмещаю мушку с прорезью прицельной рамки так, как этому меня научили еще в школе на уроках начальной военной подготовки. Только тогда мы стреляли из «воздушек» свинцовыми пульками, а в старших классах из мелкокалиберных винтовок. Навожу туда, где, как мне кажется, скрывается враг. Делаю необходимый выдох и нажимаю на спусковой крючок. Короткая очередь. Через приклад несильно в плечо бьет отдача, гильзы летят и падают на сухую траву. Чувствую запах горелого пороха, и в горле сразу же возникает неприятный сладковатый привкус. Целюсь через прогалину в заросли кустарника на краю дороги и часто стреляю короткими очередями.

Справа Юрка бьет из своего автомата. Неуверенность и страх, преследовавшие меня с момента пробуждения, исчезают. Им на смену приходит дикое возбуждение. Сухой щелчок – выстрела не последовало. Неожиданно быстро закончились патроны. Сменяю магазин и продолжаю вести огонь. На четвертом рожке Юрка толкает меня в плечо и кричит:

– У тебя ствол перегрелся!

– Чего? – не понимаю, о чем он, и гляжу на раструб пламегасителя. Ствол автомата выглядит обычно. Сизая струйка дыма, извиваясь, медленно поднимается от него и истаивает в воздухе.

– Я говорю, стреляешь, как ссышь под ноги – ствол автомата у тебя раскалился, – Долгополов показывает грязным указательным пальцем с обгрызенным ногтем.

Снова прикладываюсь к автомату, прицеливаюсь и нажимаю на спуск. И только сейчас обнаруживаю, что пули взрывают землю в десятке метров от меня. Такой подлянки от своего АКС-74У я никак не ожидал. Прекращаю стрельбу и отползаю немного назад за пригорок, чтобы перезарядить магазины. Лежа на боку, достаю из кармана бушлата упаковку патронов – тридцать штук, хватит всего на один магазин.

– Юрец, у тебя патроны есть? – кричу я ему.

– Нет. Пошли к «брэмке». У них есть.

Он поднимается первым и бежит к машине. Там все так же снаряжают ленты и магазины двое солдат. Но ведущих огонь стало больше: присоединились Понеделин, Муравей и старший лейтенант из БМП. Они лежат по другую сторону от «брэмки», ближе к полю, и стреляют в лесопосадку. В кого, конечно, не видят, но это не мешает им целиться.

От смешавшейся пулеметной, автоматной и пушечной пальбы, которая слышится отовсюду, рева танковых двигателей, то резкого и близкого, то приглушенного и отдаленного, в воздухе царит невообразимый хаос. Страдает природа, это видно сразу. От каждого попадания пуль в дерево или куст они вздрагивают, будто живые. Их ветви, что покрупнее, подломившись, падают, а помельче резко отлетают в стороны, закручиваясь в воздухе.

Пригнувшись, перебегаем за БРЭМ и с разбега падаем коленями на плащ-палатку. Затем вынимаем из цинка упаковки, разрываем бумагу. Новенькие, с маслянистым блеском патроны с гильзами, покрытыми зеленой эмалью, рассыпаются по брезенту. В левой руке у меня магазин, правой я хватаю пригоршню патронов и по одному заряжаю, с силой придавливая большим пальцем.

Мельком бросаю взгляд на Шестакова: его широкое лицо не то в мазуте, не то в саже, взгляд сосредоточенный, губы поджаты, кожа на щеках обветренная – шелушится. Шапка со светлым пятном на месте кокарды съехала на бок, оттопырив ухо. Сидя на корточках, как и мы, он быстрыми движениями вставляет патроны в уже почти полностью снаряженную пулеметную ленту и, нажимая на рычаг машинки для заряжания, досылает их до упора. Рядом валяются две пустые коробки и пустые ленты – заряжает их он заметно медленнее, чем зампотех расстреливает. Сверху падает еще одна, за ней – пустая коробка.

– Ленту давай! – хриплым голосом кричит зампотех. – Ленту! Быстро!

Он тянет руку с растопыренной напряженной пятерней, словно пытается силой воли притянуть ее к себе. Лицо в этот момент у него пепельно-серое, а глаза отрешенно-страшные. Весь вид его сейчас олицетворяет серьезность момента, его тяжесть и трагичность. Будто именно от этой руки, торчащей из засаленного манжета кителя, от того, как быстро Шестаков вложит в нее пулеметную ленту, сейчас зависят судьбы всех, кто еще остался в живых, – наши судьбы. Шестаков бросает свое занятие и уже встает, но Юрка опережает: быстро вскочив, он подает зампотеху коробку, и тот, приладив ее к пулемету, заряжает. И продолжает стрелять длинными очередями.

Я уже снарядил третий магазин и принялся за четвертый, когда где-то за кустами, совсем рядом, раздались громкие хлопки. И почти сразу в ветвях деревьев перед нами, позади и прямо сверху, начинает взрываться. На нас сыплются обрубленные ветви, кора, щепки и еще черт знает что. Каким-то чудом нас не задевает осколками рвущихся в кронах деревьев гранат. Одна ударяет в стену дома и, разорвавшись, поднимает облако рыжей кирпичной пыли.

Пригибаюсь к плащ-палатке, Юрка падает на нее, закрыв голову руками, а Шестаков, низко наклонясь и зажмурившись, продолжает заряжать.

– Ах ты, сука! Ах ты, сука! – орет зампотех. Он только что заправил ленту и остервенело режет по лесопосадке. – Ах ты, сука!

Вероятно, он попал куда нужно, потому что обстрел тут же прекращается. Я собираю магазины, распихиваю их в карманы бронежилета и отбегаю, падаю за кочку и снова стреляю. Остро пахнет порохом и гарью, во рту ощущается отвратительный металлический привкус, в горле першит. Весь мир для меня сейчас сузился настолько, что помещается в мушку прицела, и, нажимая на спусковой крючок, я посылаю ему смерть. Где-то там, за густыми зарослями кустарника и деревьями, наши враги. Они пришли еще затемно, под покровом тумана, стали жечь наши танки, убивать наших товарищей, хотят убить и нас. И мы вынуждены стрелять в них.

Конечно, можно сказать, что мы выполняем свой солдатский долг перед своей страной, защищаем ее интересы. На самом деле все проще: если мы не будем стрелять в ответ, то все погибнем. Я не думаю сейчас об этом, а просто направляю ствол автомата туда, откуда летят в нашу сторону трассера, и жму на курок. Не знаю, попадаю в кого-нибудь или нет, долетают ли мои пули вообще или застревают в стволах деревьев. Но я знаю, что от меня сейчас тоже зависит, будем ли мы жить…

Сквозь грохот боя прорывается усиливающийся рев мотора: танк, дальний от нас, силуэт которого был едва различим за деревьями, и который я считал подбитым, вдруг ожил. На большой скорости он несется наискосок к смежному краю поля. Там, справа от магазина автозапчастей, лесопосадка жидкая, и водитель, вероятно, хочет, преодолев ее, скрыться за строениями. Это похоже на бегство. Комья земли грязевыми фонтанами летят из-под гусениц, сизые клубы вырываются из выхлопных труб. Башня развернута к корме, ствол указательным пальцем тычет туда, откуда по нему ведут огонь. Корпус танка слегка раскачивается при движении, но орудие практически не двигается.

Догадываюсь, что это значит: цель захвачена целеуказателем. В подтверждение моей догадки раздается оглушительный выстрел, столб пламени и дыма вырывается из орудийного ствола. При этом танк вздрагивает всем корпусом и, словно кивая, на ходу немного наклоняется вперед. С ближайших деревьев слетают прошлогодние листья и мелкие сухие ветви. И тут же что-то метнулось и впилось в его корму. Разрыва не слышно, лишь успеваю заметить дымный сполох. По инерции танк проезжает еще несколько метров и встает прямо напротив нас. Кажется, сейчас броню должно объять пламя, как это уже случилось с другими танками. Я не замечаю, что вскочил на ноги. Стоя во весь рост посреди боя, жду, что вот-вот откинутся люки, и из них будут выпрыгивать танкисты. Но проходят томительные секунды, ничего этого не происходит. Между мной и танком несколько десятков метров – отчетливо вижу каждую деталь брони. У меня нет мыслей, я просто смотрю.

Оживает башня. Мелкими рывками она поворачивается то влево, то вправо, будто это не бездушная машина, а живое существо, оглушенное и дезориентированное зловещим ударом. Когда ствол упирается прямо в меня, я невольно пячусь назад. Черная дыра орудия завораживает, гипнотизирует, парализует волю – вот-вот сейчас она харкнет огнем. Очевидно, что наводчик тоже видит меня, видит «брэмку». Ствол скользит из стороны в сторону, словно выцеливая, куда получше засадить снаряд, чтобы поджечь тягач и уложить всех нас одним выстрелом. Волна ужаса во второй раз за это короткое утро захлестывает меня. Тело хочет бежать. Оборачиваюсь. Юрка, Шестаков и остальные – все смотрят на танк. И даже зампотех обернулся, прекратил стрельбу и смотрит. Все мы думаем об одном.

Отчаянно машем руками и кричим, чтобы не стрелял. Неизвестно, понял тот, кто сидит в башне, или нет, но она отворачивается, а затем долго и длинно стреляет из пулемета. Мы присоединяемся. С удвоенным ожесточением палим из автоматов. Снова заканчиваются патроны, и я опять онемевшими пальцами рву упаковки, набиваю магазины. Стреляю, припав к какой-то коряге. Я потерял счет времени и не понимаю, сколько уже длится этот бой: десять минут, полчаса, час, больше? Необъяснимым образом время спрессовалось в одно мгновение и одновременно растянулось на целую вечность.

В танке откидывается башенный люк, и из него по пояс высовывается танкист. Ему сильно мешает бронежилет, возможно, поэтому и мешкает. Движения его замедленные, неуверенные. Он выпрямляется на руках и сползает по башне головой вниз, встает на броню. Похоже, собирается спрыгнуть, но вместо этого, отшатнувшись, спиной падает на башню и скатывается на землю.

– Готов! – слышу свой голос будто со стороны.

Но Завьялов не соглашается. Он стоит на коленях с зажатым в руке автоматным рожком, в другой держит патроны, и, вытянув шею, глядит туда, где на наших глазах разворачивается трагедия.

– Ранен, – впервые сегодня я слышу, как он говорит. – Смотрите, рукой машет.

– Точно, – Ромка Понеделин скребет грязной рукой на груди. И добавляет: – «Сняли», когда выбирался из танка. Чего же он мешкал-то?

Что-то побуждает меня к действию, я бегу к бетонной плите, где оставил свою медицинскую сумку. Хватаю ее, на ходу перекидывая лямку через голову на правое плечо, несусь к тягачу.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан! – кричу зампотеху. Он не слышит, и я стучу прикладом по броне. Звук слабый, его заглушает грохот крупнокалиберного пулемета. Дотягиваюсь до штанины капитана и дергаю за нее. Не отрывая рук от пулемета, он оборачивается, смотрит сквозь меня. Его голубые, на выкате глаза блестят белками, взгляд безумен.

– Товарищ капитан, там пацанам нашим помощь нужна. Кажется, ранены, – показываю в сторону танка. И, сглотнув густую слюну, добавляю: – Разрешите метнуться?

– Ты кто? – сипит он и свербит меня взглядом, будто впервые видит.

– Данилов. Санинструктор батальона.

– Давай. Быстро только. Будешь ползти – ж...пу не выставляй.

– Прикроете?

– Будь спок.

Оборачиваюсь на Юрку. Он лежит за холмиком, выставив перед собой автомат, и смотрит на меня. Наверное, нужно что-то сказать ему, но не могу подобрать слова. Отворачиваюсь и бегу к краю лесопосадки. Останавливаюсь на мгновение, быстро выхватываю взглядом танк, участок поля с распаханной еще с осени землей, который предстоит пересечь, и ряд деревьев, уходящих вправо. Там горят коптящим пламенем два танка, и в небо витиевато тянутся два маслянисто-черных клуба дыма. Внутри их остовов непрерывно щелкает и искрится – это воспламеняются патроны и еще несгоревшие заряды. У ближайшего танка башня слетела от детонации боекомплекта и валяется в нескольких метрах люками вниз, обнажив пустое дымящееся нутро. Экипажа – ни живых, ни мертвых – отсюда не видно. Осталось ли вообще от них хоть что-нибудь?

Вывалившийся танкист лежит у гусеницы, не двигается. Нужно как-то добраться до него, но бежать нельзя. Всей своей кожей ощущаю, что смертельно опасно высовываться на открытое место. Нужно ползти. Между мной и полем большая лужа. Шириной она метра два и достаточно далеко тянется в обе стороны. Тонкий лед по ее краям так и просит наступить на него и сломать. Гляжу в лужу, на отраженные в грязной воде кроны деревьев – и начинаю колебаться. Не хочу ползти через лужу. Потому что ватный бушлат вымокнет, а высушить его не удастся, придется выбросить. А где я достану новый?

От таких мыслей самому становится смешно, настолько они глупы сейчас. И это помогает справиться с оцепенением. В два-три широких прыжка перескакиваю это препятствие, шлепая сапогами по воде. С хрустом ломается лед, где я на него наступаю, на голенищах сапог остаются мутные брызги. Со всего маху падаю в жирную грязь. Это когда со стороны смотришь на поле, то видишь землю, но когда по ней ползешь, а она мокрая, то это грязь – холодная, липкая, противная.

Ползу к танку, переваливаясь через борозды, и кляну тракториста, что вспахал поле поперек, а не вдоль. Тяжело. Вжимаюсь в землю, насколько это возможно, попеременно перебирая локтями и коленями. Грязь набивается в голенища сапог, под бронежилет, за пазуху. Сумка постоянно съезжает на бок и мешает. Видно меня атакующим или нет? Останавливаюсь, смотрю в сторону противника, но кроме горящих танков и уходящих вдаль рядов деревьев ничего не вижу. Ползу дальше.

Примерно на полпути натыкаюсь на глубокий гусеничный след, ползти по нему легче. Вскоре достигаю своей цели. Танк уже давно не стреляет, двигатель не работает. И если бы не поворачивающаяся время от времени башня, то можно было бы подумать, что внутри никого нет. Но кто-то все-таки там есть. И он должен заметить, что я ползу к нему.

Танкист лежит ничком, уронив голову на руки. Отсюда мне кажется, что он невысокого роста. Прикидываю, сколько может весить, каким образом его вытаскивать, жив ли он вообще? Подобравшись ближе, не вставая, протягиваю руку, трясу за плечо. Парень приподнимает голову, мутно смотрит на меня. Лицо покрыто копотью и грязью, на щеках лоснится розовыми пятнами обожженная кожа. Взгляд слегка раскосых карих глаз, обрамленных некогда длинными ресницами, пустой, неосмысленный. Наверное, его мама умилялась этими ресницами, когда парень был маленьким, смеялась и целовала их. Сейчас они подпалены, отчего стали рыжими. Брови тоже порыжели и некрасиво курчавятся. На подбородке и на лбу чернеют запекшейся кровью мелкие раны – посекло осколками обшивки. По этим признакам определяю, что солдат не из этого экипажа. Его танк сейчас чадит пламенем там, на краю лесопосадки, а он спасся и сумел забраться в этот.

– Ты как? Цел? Не ранен?

Он смотрит и не отвечает. И я не понимаю, слышит ли он меня. Скорее всего, контужен. После контузии такое случается с людьми. Трясу его за плечо, бью грязной рукой по щеке. Он ошалело глядит и почти не морщится от моих пощечин.

– Ты слышишь меня? Он кивает.

– Как зовут? Как твоя фамилия?

– Ильяз, – бледные растрескавшиеся губы едва шевелятся. И голос тихий, совсем безжизненный.

– Ты один? Есть кто-то еще с тобой?

Он не отвечает, лишь глядит на меня и шумно вздыхает.

– Ползти можешь сам?

Не сразу, но он снова кивает.

– Ползи за мной. Не отставай.

Стараюсь осмотреть лесопосадку. Отсюда сквозь заросли почти не видно ни БРЭМ, ни зампотеха на ней, ни тем более ребят. Затем смотрю вперед, туда, где стоит недостроенный магазин – до него ближе. Танковый след тянется оттуда к нам, и я решаю ползти к нему. Через несколько метров оглядываюсь: танкист, еле-еле выкидывая перед собой согнутые в локтях руки, следует за мной. Видно, что ему трудно. Тяжело дыша, волоку свое тело по склизкой земле. Штаны и бушлат пропитались грязью, стали тяжелыми. Чертова оттепель, как некстати она позавчера наступила. Быстро выбиваюсь из сил.

Слева что-то мелькает, и я замираю, жмусь к земле, но быстро понимаю, что чеченцы вряд ли сунутся на открытую местность. Приподнявшись на локтях, вижу чью-то голову и плечи. Это еще один танкист. Он тоже меня заметил и меняет направление, ползет к нам. На нем нет шлемофона, нет бронежилета, нет бушлата. Вся голова, лицо, вся его одежда перепачканы. Он приближается. На погонах две звездочки – лейтенант. Пытаюсь вспомнить его, но нет, не припоминаю.

Лейтенант шумно дышит сквозь стиснутые зубы, и оскал на его грязном лице страшен, глаза дико сверкают, из их уголков текут слезы, прокладывая светлые полосы на щеках. Не то от холода, не то от пережитого страха его трясет. Он тянет ко мне обе свои руки и кричит:

– Дай мне его! Дай мне его! Дай! Дай мне его! Дотянувшись, хватает ремень автомата и тянет к себе, стараясь отобрать. Пытаюсь оттолкнуть лейтенанта и вырвать ремень из цепких пальцев. Схватившись, мы крутимся в грязи, и он истерично кричит:

– Дай! Отдай! Я убью их! Я их всех!.. Отдай мне!

Наконец я понимаю, что лейтенант в шоке, и уступаю. Стянув ремень, отдаю оружие. Обезумевший, тот хватает его, передергивает затвор, из казенника вылетает патрон и, описав короткую дугу, падает в грязь. Не целясь, лейтенант длинно стреляет в лесопосадку, откуда приполз.

– А-а-а-а-а!.. – кричит он срывающимся голосом. – А-а-а- а-а!..

В танке, из которого недавно выбрался Ильяз, что-то бряцает. Откидывается башенный люк, из него высовывается голова в шлемофоне. Танкист осматривает лесопосадку, затем замечает нас. Наблюдаю, как он ловко вылезает из башни, спрыгивает на землю, падает и, извиваясь ужом, быстро ползет к нам. Он тоже без бронежилета, в распахнутом бушлате, но из всей троицы единственный, кто выглядит сохранившим рассудок. Это Мухамедов Серега, прозвище – Муха. Я помню его еще с Гусиноозерска. Он высокий, под метр девяносто, широкий в плечах, жилистый, у него сильные руки, длинные и худые ноги. Родом откуда-то из Читинской области. Молчаливый, всегда серьезный, я ни разу не видел, как он улыбается или смеется.

– Куда лучше? – Муха подполз ко мне вплотную и, практически касаясь своим лбом моего, задает этот вопрос так, словно в продолжение разговора.

– К магазину, – указываю я рукой направление, и он кивает.

– Уверен?

– Уверен.

– Тогда двигаем. Я последний.

Ползем по глубокому танковому следу друг за другом. Первым – танкист, за ним – лейтенант, следом – я, замыкает Муха. У лейтенанта нет сапог, и его ноги в грязных шерстяных носках скользят перед моим лицом. Будь на нем сапоги, он не выглядел бы таким жалким. Но сапог нет. Он спал в танке и разулся. А когда проснулся, танк уже горел. Не было времени ни обуваться, ни даже взять личное оружие. Оказывается, не один я такой легкомысленный. Лейтенант больше не стреляет – закончились патроны. Он попытался забрать у меня магазины…

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

...Сегодня решаю побриться. Щетина у меня не слишком густая и не столь грубая, как у отца, но за несколько дней ощутимо отросла, отчего вид стал неряшливый. Я набрал на кухне в ведро горячей воды, которой мыли котел из-под компота. Она желтоватая, вкусно пахнет черносливом, и в ней плавают мелкие частицы сухофруктов. Правильнее назвать это помоями. Разложив у костра на ящике мыло, бритву и помазок, разделся по пояс и, согнувшись, плескаю на лицо и шею.

Рядом стоит Понеделин и держит котелок, из которого будет поливать мне, через плечо у него вафельное полотенце. Я долго намыливаю помазок, чуть смачивая его из ладошки, пока не образуется пена, и наношу ее на лицо. Затем беру бритву и, взобравшись на подножку КрАЗа, бреюсь, поглядывая на себя в боковое зеркало. Очень неудобно. От моего дыхания оно слегка запотевает и затем покрывается паутинкой льда.

– О-о-о! Медицина, ты что… бреешься?

Подошел срочник-танкист по прозвищу Зверь и наблюдает за мной. Он стоит широко расставив ноги. Кирзовые сапоги с обрезанными голенищами, как у всех «дедов», хотя ему по сроку службы такие носить еще не положено. Руки в карманах, шапка на затылке, из-под нее торчит чуб темных волос.

– Не-е. Книжку читаю, – отвечаю я.

Зверь проводит рукой по своим небритым щекам, отчего вид у него тот еще – как у помойного кота, и задумчиво произносит:

– Может, и мне побриться?

– Побрейся, а то видок у тебя, как у бича.

– Да… Ты долго еще?

– Не-е, заканчиваю.

– Бритву дашь? А то у меня нет.

Я скребу над верхней губой безопасной бритвой. Лезвие уже давно тупое, больно дерет кожу, и по розовым следам на пене понимаю, что местами порезался.

– Не-а, не дам.

– Ну по-братски, Медицина…

Опустив руку со станком, поворачиваюсь к Зверю, улыбаясь, гляжу на него. Тот все в той же позе, засунув руки в карманы брюк, чуть наклонясь вперед, скалится своей по-волчьи обаятельной «улыбкой зэка». На месте отсутствующего переднего зуба сверху зияет пустота, и смежные зубы словно бы склонились к ней. Красота и уродство привлекают людей. Каждый раз, когда Зверь улыбается, мой взгляд непроизвольно фиксируется на этом провале, словно в нем скрыта некая загадка, которую необходимо разгадать. И я не могу оторвать глаз, как когда-то в детстве в самолете от горбуна, на которого бесстыже пялился. – Понимаешь, Зверь, зубная щетка, ложка и женщина – средства индивидуального пользования.

Находящиеся рядом смеются, и я вместе с ними. Мне нравится только что придуманная шутка. Зверь улыбается во весь рот, но, совершив усилие, делает обиженный вид:

– Да ну тебя… Я тебя как брата прошу, а ты ржешь.

– Не-е, братан, я тебе на полном серьезе говорю. Видал, как я порезался?

Он подходит ближе и рассматривает мое лицо:

– Ну и что с того? Ну порезался, бывает.

– А то, что через эту бритву ты можешь от меня заразиться СПИДом или гепатитом.

Его физиономия вытягивается от удивления, а несколько человек, присутствующих при беседе, переглядываются.

– А у тебя что, СПИД?

– Нет, конечно. А у тебя?

– И у меня нет.

– Но ведь все бывает, так?

– Ну-у… Наверное.

– Вот видишь, я не уверен, что у тебя нет СПИДа или гепатита, а ты не уверен, что у меня их нет. Врубаешься теперь?

– Медицина, ты че пургу какую-то гонишь… Зажал – так и скажи: зажал для братвы.

– Заколебал ты. У тебя сухари остались?

– Ну остались.

– Давай лучше чай попьем. Организуй, а?

Зверь миролюбиво уходит заниматься чаем, а я заканчиваю бриться и спрыгиваю с подножки на землю. Ромка поливает мне из котелка теплой водой и подает полотенце. От холода все тело у меня покрылось гусиной кожей, и от этого волоски встали дыбом. На скорую руку вытираюсь и надеваю нательную рубаху, затем китель. И бегу в палатку греться у печки.

Вечером мы выпиваем. В нагретой палатке тяжелый сивушный смрад вперемешку с запахом рыбных консервов. Закусываем килькой в томатном соусе и сайрой. Зверь поет под гитару – «Звезда по имени Солнце» Виктора Цоя. У него неплохо выходит, и я немного завидую, что он умеет играть на гитаре. Слушаем молча, никто не подпевает, и каждый сейчас думает о чем-то таком, как в этой песне. Наверное, теперь она и про нас тоже.

Когда выпивка заканчивается, захмелевшие, мы, укладываемся спать. Закрывая глаза, думаю о доме, родителях… Представляю, как вернусь, увижу их, и мы будем пить чай, долго разговаривать, сидя за кухонным столом.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

предыдущий эпизод - у меня в профиле

Начинаю просыпаться и чувствую, как дрожит тело. Сквозь ватный спальный мешок от земли пробирается холод, и сено, которое мы постелили на дно палатки, не спасает. На брезентовом своде образовалась изморозь. Печь не подает признаков жизни – дрова давно прогорели. Где истопник? Заснул? Нет, вероятно, заступил в охранение. Пытаюсь припомнить, кто был истопником в эту ночь. Кажется, Шестаков. Или Масюлянис? Да, точно он. Не вылезая из спальника, приподнимаюсь на локте и осматриваюсь. Сквозь щель неплотно задернутого полога пробивается утренний свет. Прижавшись друг к другу, справа теснятся шесть моих товарищей и еще один слева – прапорщик Семенов.

Подгоняемый холодом, вытаскиваю из подголовья стылый бушлат, натягиваю его, шапку и сапоги. Откинув полог, впускаю немного света, ищу дрова – всего пара поленьев. Приходится выходить на мороз, собирать щепки. Затем долго ищу спички – их нигде нет. Бужу Понеделина, тот сначала не может понять, что я хочу от него. Затем все же приходит в себя и, порывшись в кармане, достает коробок. Сложив щепки в золу на дне печи, поджигаю их.

Вяло занимается огонь. Тонким языком он лижет древесину, и в местах касания та темнеет. Дым тонкой струйкой проникает в приоткрытую дверцу, я втягиваю его носом. Когда огонь разгорается уверенней, подкидываю отколотые топором щепки потолще и несколько не слишком больших поленьев, которые принес с улицы. Открываю поддувало и закрываю дверцу. В железном брюхе печи начинает шуметь и потрескивать.

Теперь можно заняться собой, и я отправляюсь справить нужду. Затем, вернувшись, лезу на свое место. Приходится распихивать прапорщиков Семенова и Рудакова, которые уже развалились на нем. В вещмешке нахожу зубную щетку и зубной порошок. Снова иду наружу, прихватив чайник и кружку.

В тумане видны только ближайшие палатки, силуэты грузовиков и нескольких танков. Между машин мелькает неотчетливая фигура часового. Остальные еще спят. Угораздило же меня сегодня первым проснуться… Наливаю холодный чай в кружку, окунаю в него зубную щетку и затем обмакиваю ее в порошок – зубной пасты у меня нет. Чищу зубы. Умываюсь снегом, который зачерпываю прямо здесь же.

Вскоре в палатке уже чувствуется тепло. Сидя на корточках, грею закоченевшие руки, протянув их над печью.  Вспомнилось, как мы сюда прибыли.

…Полдня долбили ломами и ковыряли лопатами промерзшую землю. Первые полметра она была твердая, как камень, металл звенел, когда вонзался в нее. При каждом ударе лом оставлял неглубокую лунку, я наклонял его на себя, выдергивал и снова втыкал рядом с предыдущей. И так до тех пор, пока не откалывался кусок мерзлой земли. Она напоминала застывший пластилин. Вторым ломом орудовал Ромка Понеделин. А Юрка Долгополов и Сашка Проничев по прозвищу Шиша штыковыми лопатами выскребали земляное крошево.

Дело двигалось тихо. Нужно было выкопать яму четыре на четыре метра по периметру и на полтора в глубину. В ней мы поставим палатку. Занятие это представлялось нам глупым и бесполезным. За несколько часов, сменяя друг друга, удалось углубиться всего по пояс. Мы устали и сбили руки в кровь. Орудуя инструментом в ватных штанах, валенках и бушлатах, быстро устаешь, потеешь. Лица стали грязными, потому что мы то и дело вытирали их рукавицами. Густой пар вырывался из наших ртов и растворялся в белом небе. И можно было подумать, что это мы надышали всю эту мглу.

– Что, Медицина, покурим? – предложил Сашка и, отбросив лопату, достал из нагрудного кармана зажигалку и пачку Marlboro.

– Ага, – я не курил, но был рад передышке.

Со всей силы я воткнул лом в землю. Он постоял пару секунд и, медленно накреняясь, упал. Шиша ухмыльнулся, выпуская облако густого дыма, и до меня донесся терпкий запах табака. Присев на сваленную здесь же кучей палатку, мы отдыхали и наблюдали за обстановкой. Она была тоскливой. Посреди поля стояли машины вперемешку с танками – никакого порядка. Несколько солдат, похожих на неуклюжих снеговиков, долбили ломами и скребли лопатами землю под вторую палатку. Движения их были вялые, ленивые, лица скучные. На ресницах и бровях застыл иней.

Комбат, сидя на каком-то ящике, достал из планшета карту и что-то помечал на ней, а начальник штаба тыкал в нее указательным пальцем и негромко комментировал.

Несколько офицеров, сбившись вокруг костра, курили, о чем-то судачили и смеялись – было такое ощущение, что бытовой вопрос их не волновал. А меня он беспокоил очень: через несколько часов наступит ночь, а мы до сих пор не установили палатку.

Словно два неповоротливых тюленя, мы лежали лицом друг к другу на куче брезента. Не хотелось разговаривать, да и не о чем было. То и дело где-то ухало. Это отзывалось внутри неприятным холодком. Шиша выкурил сигарету на две трети и, аккуратно забычковав, убрал окурок за ухо шапки – выбрасывать его расточительно.

Нужно было продолжать копать, но подниматься не хотелось. С трудом я заставил себя встать и взять лопату.

– Давай поменяемся, – предложил я Шише.

– Ты не охренел? – возмутился тот.

– Хренов не ел. Долби давай, дятел.

– Че, голос прорезался? – насупившись, он смотрел в упор, но по глазам было понятно, что это он несерьезно. – Так я быстро поправлю.

– Шапку поправь, а то так брови хмуришь, что свалится. Мы оба засмеялись, и, сделав резкий выпад, Сашка натянул мне на глаза шапку, несильно толкнув. Я отстранился, поправил ее и попытался было сделать то же самое. Не удалось: Шиша увернулся, и я отвесил ему пинка. Мы начали толкаться, дурачиться, и ему удалось пробить кулаком мне в грудь. От неожиданности я отшатнулся, а затем, подскочив, ударил его в верхнюю часть живота. Бушлат изрядно смягчил удар, но, похоже, я тоже пробил. Шиша, сипло выдохнув, согнулся пополам, схватившись за живот. У него перехватило дыхание.

– Че, дурак со всей силы бить? – тяжело выдавливая из себя слова, Сашка обиженно посмотрел на меня. – Я тебе слегонца зарядил, а ты…

– Да я тоже не со всей силы.

– Пошел ты! Пилюлькин гребаный. Еще раз так сделаешь, я тебе харю набью.

– Ну попробуй…

– А я и пробовать не буду. Набью, чтобы знал в следующий раз.

За всем наблюдал Долгополов, который вместе с другими рыл яму под вторую палатку. Держа обеими руками черенок лопаты, он гыгыкал. Шапка у него сбилась на затылок, и прядь русых волос упала на узкий лоб. Яркие малиновые губы некрасиво растянулись в улыбке, отчего через прыщавые щеки сверху вниз пролегли две борозды. На снарядном ящике рядом сидел Женька Сидоров по прозвищу Муравей и грыз сухарь.

– Дохтер еще биться умеет? – выдал Юрка и снова заржал.

– Я фельдшер.

– Да мне по хрен, кто ты.

– Тогда не суйся, куда не просят.

– Следи за базаром, – он отставил лопату и сделал шаг в нашу сторону, собираясь подойти.

– За своим следи, – я выпрямился.

Долгополов вспыльчив и все могло закончиться дракой. Перебранку прервал Рудаков. Он появился из-за моей спины – ходил проверять пост. Деловито ступая, подошел к Юрке, посмотрел на него внимательно и забрал лопату:

– Дай-ка, я согреюсь. А ты сбегай на кухню, узнай, когда обед будет… А то ребята, я вижу, уже все проголодались.

Тот ушел, а мы молча продолжили копать.

И действительно, вскоре приготовили обед. Враз побросав шансовый инструмент, мы полезли в свои вещмешки, начали доставать котелки, кружки, ложки и потянулись к «Уралу». Там, в его кунге, была размещена наша полевая кухня.

Оживленный гомон десятков солдат, толкущихся в очереди, смешки, злобные шиканья, бряцанье котелков окружили нас, когда мы подошли. Все беспорядочно толпились вокруг распахнутой будки. Те, кто понаглее и позадиристее, лезли вперед, грубо отталкивая тихих и робких, кто не мог за себя постоять. Повар в белом фартуке поверх бушлата брал чей-нибудь котелок и черпал из котла густое, дымящееся, вкусно пахнущее варево. Затем наваливал в крышку котелка подгоревшую рисовую кашу.

Толкая друг друга, каждый старался протиснуться вперед, но очередь от этого продвигалась только медленнее. Самые дерзкие ругались матом, отталкивали чьи-то протянутые котелки и тянули свои:

– А ну, мне налей!

– Мне налей сначала, я сказал тебе!

– Куда прешь? Не видишь, я раньше стоял.

– Иди на хрен…

– Постой!

– Не лезь!

– Ты че, душара? Я сказал: мне первому наливай! Повареныш, ты че, не слышишь меня?

– Ты кого слушаешь? «Фанеру» давно не пробивали? Бери мой котелок.

Участь повара была незавидной. Он мой земляк, тоже из Якутии – Вовка Левитин. Всего полгода отслужил, и для нас он «слон», хотя многие зовут следующий после нас призыв «духами».

Видя свалку, которая начала образовываться, подошел замполит. Высокий, стройный, с залысинами на висках и большим мясистым носом. Он протиснулся к будке, растолкав всех, и громко рявкнул:

– Отставить! – И, оттолкнув назад кого-то особенно непонятливого, громко повторил: – Я сказал: отставить! Все отошли на пять шагов назад!

Нехотя и возмущенно толпа откатилась. Он посмотрел куда-то поверх наших голов:

– Командиры отделений, ко мне!

Протискиваясь через толпу, вышли несколько человек.

– Слушать сюда! Сейчас все расходятся по своим позициям.

Командиры отделений идут к зампотылу – он в своей машине. Где, не знаю… Найдете. Получаете у него термосы и половники и возвращаетесь сюда. Обед берете каждый на свое отделение, затем на месте раздаете, – он хмуро обвел всех взглядом. – Всем понятно?!

Мы недружно ответили.

– Вот и славно, – уже тише произнес он. И добавил все так же строго: – Исполнять!

Дребезжа пустыми котелками, злые и голодные все разошлись. Долгополов подозвал Понеделина и озадачил его искать зампотыла.

– А че я? Рыжий, что ли? – Ромка выпучил глаза, при этом голова его тряслась при каждом слове.

– Не бузи! Мы тебя по-братски просим. Масюляниса с собой возьми, пусть термосы тащит. – Долгополов проникновенно посмотрел ему в глаза и положил руку на плечо, словно доброму другу: – Слышь, Ромыч, ты только быстрее давай, а то термосы все расхватают, без жратвы останемся.

Вместе с Масюлянисом Понеделин ушел искать термосы, а мы вернулись к своей яме, сели у костра и стали ждать. Пока они ходили, грелись у огня. Муравей с Юркой спорили о том, какие конфеты вкуснее – шоколадные или карамельки. Остальные, вяло прислушиваясь, молчали. Наконец и спорщики успокоились. Повисла тишина. Шиша веткой шевелил костер, и вверх витиевато взлетали оранжевые искры.

Вернулся Понеделин. В каждой руке он держал по буханке хлеба и еще две – за отворотом бушлата. Ромка шел, уверенно ставя кривоватые ноги на перепаханную и застывшую землю. Вид у него был важный. Следом, ссутулившись, тащился долговязый Масюлянис. Семеня ногами, он нес в каждой руке по армейскому термосу, и еще один болтался у него был за спиной, надетый как рюкзак.

Обедали, расположившись вокруг костра.

Палатку мы успели поставить еще засветло, но яму на полтора метра выкопать так и не сумели. Установили печь. На землю накидали соломы, которую привезли с ближайшей фермы, и поверх нее разложили свои спальники. К нам вместилось восемь человек.

Яму под штабную палатку вырыл Ромка Понеделин – ковшом «брэмки». Так мы зовем БРЭМ – бронированную ремонтно-эвакуационную машину.

Оба батальона пехоты нашего полка начали прибывать на следующий день около полудня. Мы с Шишей в тот момент находились на посту в том месте, где в лесопосадке брешь, и с трассы имеется съезд в поле. БМП-1 и тентованные грузовики, ремонтные машины проезжали мимо нас. Мы разглядывали лица высунувшихся из люков водителей и командиров. Когда кого-нибудь узнавали или нас кто-то узнавал, начинали махать руками, что-то радостно кричали. Было ощущение мощи, которая за нами стоит. Крепла уверенность в себе и своих силах. С тех пор мы успели обжиться в этом поле и изрядно его замусорить. Обрывки упаковочной бумаги, обломки снарядных ящиков, противогазы целиком и их фрагменты, пустые консервные банки, папиросные упаковки и много другого хлама. Словно распотрошили помойку и все раскидали.

Почти неделю мы стоим здесь. Ясности никакой. Ходят самые разнообразные слухи о том, куда нас пошлют. Мы, конечно, полагаем, что в Грозный, но где он находится – не знаем. Какой он – понятия не имеем. Но это город, а городские бои, по словам Рудакова, самые тяжелые. Я начинаю завидовать танкистам и сожалеть о том, что не согласился на должность командира танка еще там, в Екатеринбурге, когда мне предлагали при распределении: военно-учетная специальность позволяла. Сидел бы под броней и в ус не дул – все не по открытой местности таскаться, да и в караулы не надо ходить.

С другой стороны, в танках холодно, а палатки не положены, поэтому приходится постоянно гонять на холостых свои дизеля, чтобы хоть на трансмиссии согреться и поспать, а внутри все одно практически не нагревается, сколько его ни крути. Поэтому танкисты, те из них, кто знает Чипа, Муравья, Шишу и Долгополова, часто приходят к нам погреться, перехватить чего-нибудь, да хотя бы просто поболтать с земляками.

По вечерам пьем коньячный спирт, его привозят водители с какого-то коньячного завода в Грозном. Говорят, там огромные цистерны, полные невызревшего коньяка. На вкус он противный и очень крепкий, от него быстро хмелеешь. Мне не нравится, но я немного выпиваю вместе со всеми, чтобы не выделяться – здесь это ни к чему. К тому же совместное распитие помогает сблизиться с новыми товарищами, найти общие темы и отвлечься от тревожных мыслей.

Кроме того, заходят ребята из пехоты, минометчики, артиллеристы и прочие. Приходят они, как правило, тоже к Юрке и Муравью, к остальным реже, а ко мне никто не приходит – здесь моих почти нет. Некоторых я знаю с Гусиноозерска, с другими познакомился в Екатеринбурге, с третьими – в поезде или уже здесь. Но в основном все незнакомые.

Пришедшие часто что-то приносят с собой, в основном мясные или рыбные консервы, делятся сигаретами. К Муравью вчера заглядывал один из пехоты, долговязый, крепкий, с лошадиным лицом. Согнувшись пополам, он протиснул в проем палатки свою большую голову и покатые плечи, а затем и сам ввалился. Бесцветные, помутневшие его глаза оглядели каждого из нас, отчего осталось неприятное ощущение, словно залез холодной рукой за пазуху. Усевшись на чей-то спальный мешок возле печки, он поздоровался – так, как это принято на зоне или в тюрьме:

– Асса! Вечер в хату.

С ним поздоровались. Я тоже пожал руку. Она была сухая и жесткая, как у человека, привыкшего к тяжелому физическому труду; костяшки пястно-фаланговых суставов омозолелые, сбитые, похоже, что специально набивал их. С первой же минуты его присутствия в воздухе повисло напряжение, казалось, он наэлектризовался и дрожал. Этот человек впервые оказался у нас, но вел себя как хозяин. Ощущение опасности исходило от него, оно ощущалось кожей. Прозвище у пришедшего Шило – подходило ему как нельзя лучше. Он принес гашиш и раскуривал его с Муравьем и Юркой. Рассказывал, что вчера кто-то обстрелял их пост, ранили одного бойца в живот.

– В гробу я видал эту Чечню! – Шило затянулся, на конце папиросы зарделся огонек. Затем передал «косяк» Юрке и выдохнул: – Приезжали какие-то «перцы» из 276 полка, рассказывали, как их расхерачили. Половину состава «чехи» или убили, или ранили. У нас поговаривают, что на днях и нас в Грозный кинут. Я на такое не подписывался.

– Да… У нас тоже треплют, – Долгополов длинно затянулся «косяком», задержал ненадолго дыхание и, откинув голову назад, медленно выпустил дым. – А че делать?

– Валить отсюда надо, братва, – Шило принял у Юрки «косяк» и вдул Муравью «паровозом».

– Ага… Свалишь ты отсюда, – парировал Юрка.

– Я – свалю.

– Ну и как ты свалишь? – Муравей глядел на него странно выпученными глазами, зрачки стали узкими, как у хамелеона.

– Свалю, – повторил Шило. – На зоне, знаешь, как делают, чтобы на больничку свалить?

– Ну?

– Берешь полотенце вафельное, мочишь его в ледяной воде и туго на руку наматываешь. Потом, когда она неметь станет, бьешь о спинку кровати со всей дури. Херакс! И все – закрытый перелом. И ни одна «скотина» не догадается. Можно еще ногу положить вот так, – он прислонил коленом ее к углу ящика, который у нас был вместо стола, и показал на среднюю треть ребром ладони. – И вот сюда кто-нибудь прыгает сверху. Тоже нормально ломается.

– Ну на хер! А если срастется потом неправильно? – Юрка улыбался.

– Херня. Главное, свалить отсюда, пока живой. А там видно будет.

Было противно слушать, как вот этот здоровый, физически сильный человек, помышляет о такой низости. Он, значит, свалит отсюда, а остальные должны воевать, в том числе и за него.

Не знаю, чем закончился разговор, потому что пришел прапорщик Рудаков и приказал собираться. Я ушел. А когда вернулся, не обнаружил своих ватных штанов. Вместо них были чужие, промасленные на коленях, грязные и на размер больше. Никто из наших не знал, куда подевались мои штаны, а Муравей, отвечая на мой вопрос, отводил взгляд. Порасспрашивав и ничего не добившись, расстроенный, я долго не мог уснуть. Глядел на отблески огня, играющего в печи, слушал потрескивание дров. На душе было гадко, ведь до сих пор у нас не было воровства. Я был уверен, что мои штаны украл Шило. Сказал об этом Женьке, но тот раздраженно стал отпираться:

– Ты че, предъявить ему хочешь? – маленькие карие глазки неприятно буравили меня. – А ты знаешь, что он человека по малолетке вальнул? Он отмороженный. Ты, Медицина, успокойся лучше. Никто этого не видел, и хрен ты что ему сможешь предъявить. Так что забудь.

Женька был прав, нет у меня доказательств, только уверенность – и все. И если даже Шило придет снова, то доказать, что это он забрал мои ватные штаны, я не смогу, потому что они у меня не были подписаны. С этими невеселыми мыслями я и заснул….

Сергей Елисеев из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент в моем профиле

Следующий фрагмент

Рано утром 21 января 1995г. наш 324 мотострелковый полк наспех сформированный из военнослужащих различных частей ЗабВО прибыл на железнодорожную станцию Терек Чеченской Республики...

«Взгляни моими глазами. 1995»

Глава I

…Из тумана медленно проявляется человеческий силуэт. Поначалу бесформенный, он выглядит темным пятном, но постепенно обретает очертания. Так проступает изображение на фотобумаге. И вот я уже различаю долговязую фигуру. Она колышется в тумане, словно бы парит. Ближе, ближе, еще ближе… Уже можно хорошо видеть солдата, неестественно высоко поднимающего ноги. Шаги его неравномерные: то короткие, то длинные. От этого походка выглядит неуверенной, чуть пьяной. Вижу, как он спотыкается о замерзшую в колее землю и едва не падает. Слышу незатейливый матерок и бряцанье котелка. Это идет Серега Никоноров – мы зовем его Чип.

Прозвища, или, как мы их называем, «погоняла», есть почти у всех: у одних это производное от фамилии, другим дано за внешние данные или особенности характера, у иных возникло в связи с каким-то случаем. Серега не обижается на свое, как не обижаются и все остальные – мы давно привыкли. Мое прозвище – Медицина. Понятно почему: я – фельдшер. И в определенном смысле мне повезло, потому что я – санинструктор батальона, а это означает некоторые привилегии. Например, я не буду копать окопы и спать под открытым небом, стоять на блокпосту и ходить в охранение. Да много еще чего. К кухне я буду уж точно ближе, чем танкисты или пехота – одно это делает мое положение завидным. Теоретически. У войны же свои правила… Свои особенности…

Серега ходил за завтраком и вот теперь возвращается обратно. Ростом он под метр девяносто, выше меня, но не худой, крепкий. И, несмотря на рост, не сутулится, как я. Лицо у него округлое, спокойное, даже доброе. Прямой нос, пухлые девичьи губы, выразительные серые глаза, обрамленные длинными ресницами, и хорошо выраженный подбородок с ямочкой. Такие же, как и у меня, коротко остриженные светло-русые волосы, но уши небольшие. В отличие от моих, они не оттопыренные, а прижатые к выбритым вискам. В уголке его губ тлеет папироса. На голове вязаная черная шапка, которую мы называем «гондончик» или «пидорка». Бушлат песочного цвета с поднятым воротником и такие же ватные штаны. И валенки. Без них можно запросто отморозить ступни – такой здесь холод. А стоим мы уже четвертый час, и когда будет смена – можем лишь гадать.

Чип останавливается рядом. В левой руке у него котелок с кашей, правой он держит под цевье короткий автомат со складным прикладом – АКС-74-У. Точно такой же у меня – небольшой, легкий, из-за своих размеров какой-то ненастоящий, карикатурный. Чип протягивает котелок и, глядя мне за спину сквозь стискивающие сигарету зубы, коротко сообщает:

– Гречневая.

Он достает из-за пазухи полбуханки белого хлеба, сухари в серой оберточной бумаге и флягу с чаем – тоже подает мне. В этот момент где-то там, куда он смотрит, гулко ухает. Это стреляют САУ – самоходные артиллерийские установки, наши «саушки». Они расположены вдалеке за дорогой, но звук такой сильный, что дрожь сотрясает землю под нашими ногами, и мы тоже с непривычки вздрагиваем. Я невольно оборачиваюсь, но сквозь туман ничего невозможно разглядеть. Вчера днем, когда видимость была хорошей, мы наблюдали там «слоновьи туши» самоходных орудий. Умостившись в капонирах на склоне холма, они вели огонь. На нас это произвело сильное впечатление. Позже, в палатке, мы обсуждали объем разрушений от таких залпов и какое-то время даже спорили, что будет с девятиэтажным домом при попадании в него снаряда, выпущенного из такого орудия. А Ромка Понеделин сказал, что видел воронку размером с небольшой дом и глубиной метра три. Наверняка их работа. Кто-то, правда, не согласился, утверждая, что воронка от авиационной бомбы, потому что вблизи нее валялось оперение. И мне тогда живо представился налет немецких «юнкерсов». Бред, конечно, рассуждать с заумным видом на эти темы, когда некоторые из нас танк вблизи увидели месяц назад, а кто-то и автомат держал лишь на присяге и до недавнего времени не стрелял из него ни разу. И уж точно не видели ни бомб, которые сбрасывают современные самолеты, ни ракет, которые они выпускают по своим целям. Но мы все равно с азартом продолжали спорить. Это занимало наше время и отвлекало от тревожных мыслей, тоски, неизвестности.

И много еще чего говорили. А я представлял что-то ужасное и невообразимое, то, что пока еще не укладывалось в голове. Думалось, что вот стоит мирный чеченский город, такой же, как десятки, сотни городов по всей нашей стране, как мой небольшой городок. В нем есть улицы с газонами, скромные переулки, большие и маленькие дома, магазины, школы, детские сады, парикмахерские и другое, что бывает в городах. Во дворах – детские площадки. И растут разные деревья: слива, вишня, абрикос, черешня…

Я люблю черешню. Все это растет прямо посреди города. Это же не Сибирь, здесь должно быть много различных фруктовых деревьев. Через три-четыре месяца на них появится цвет, а на газонах проклюнется зеленая трава. Люди должны ходить по улицам радостные – пришла весна! Девушки – тоже. Они как-то неожиданно появляются весной на городских улицах. И вот такой город сейчас обстреливают из пушек, бомбят с самолетов, на улицах идут бои. И в это невозможно поверить, хотя – вот оно происходит, и мы сами к этому причастны, потому что нашими руками все это разрушается. И люди, наверное, там гибнут.

Это последнее я неожиданно для себя произнес вслух, и все на меня как-то странно обернулись. Но Чип возразил, что всех жителей вывели из Грозного. Определенно! Куда и кто вывел, мы почему-то тогда не подумали, но я с готовностью согласился, потому что невозможно допустить, чтобы женщины, старики и дети, да и мужчины – те, кто из гражданских – гибли под обстрелами.

Да я и сейчас почти уверен, что всех их должны были эвакуировать. Ведь даже во время Великой Отечественной войны, когда оставляли немцам города, люди имели возможность по- кинуть места предстоящих боев. А сейчас уже не середина века, а его конец. Люди стали более цивилизованными, да и мы не фашисты. И в этом последнем я убежден. Правда, кое-кто треплет, что «чехи» называют нас «особым карательным пол- ком», но это полная чушь. Во-первых, мы даже не воевали, а во-вторых, кого и за что карать? И правильно сказал прапорщик Майборода из взвода химзащиты: те, кто так говорит, бравируют этим, чтобы казаться увереннее. Хотя – чем гордиться-то? Тем, что нас считают карателями, как фашистов?

Усаживаюсь на деревянный ящик из-под снарядов, достаю из внутреннего кармана бушлата ложку и перемешиваю кашу. Там же, на левой стороне, но в нагрудном кармане кителя, я ношу свой блокнот, куда записываю всякую ерунду вроде армейских стихов и веду календарь: зачеркиваю крестом прожитые в армии дни. Этот блокнот у меня уже почти год, еще с учебки.

Отломив кусок хлеба, вдыхаю теплый запах гречки с тушенкой, рот тут же наполняется слюной. Ем не спеша, тщательно пережевываю. Попадаются добротные куски мяса. Тепло наполняет меня изнутри, согревает. Хочу растянуть удовольствие, но не получается: котелок быстро стынет, и остатки со дна вычерпываю уже холодными. Покончив с кашей, приступаю к чаю. Наливаю его из фляги в алюминиевую кружку, которую Чип тоже принес с собой. Грызу сухари из белого нарезного батона – они вкусные, чуть сластят. Сначала разжевываю их, подолгу смакую, как бы высасывая из образовавшейся кашицы сок, и только потом запиваю остывшим чаем. Я почти умиротворен и, по-моему, счастлив. Даже мороз не кажется сейчас таким кусачим, наоборот, приятно холодит щеки.

Чип сидит рядом со мной на другом ящике. Он покурил и теперь хрустит сухарем, отхлебывая чай прямо из фляги. Оба молчим. Говорить не хочется, да особо и не о чем – мы едва друг друга знаем. От ребят я слышал, что Серега из Екатеринбурга, который еще совсем недавно был Свердловском. До армии нигде не работал и не учился – ждал призыва. Как сам говорит, «балдел». До формирования нашего полка служил в учебке в Каштаке Читинской области, затем в Гусиноозерске. Он – механик-водитель единственной БМП в нашем батальоне: это штабная машина, на ней командиром ездит начальник штаба капитан Уманский. Вот и все, что я знаю о своем напарнике. Чип обо мне знает примерно столько же. И вообще, если разобраться, то все мы, срочники, имеем схожую биографию. Родились восемнадцать-девятнадцать лет назад, окончили девять или одиннадцать классов и были призваны в армию. Таких, как я, кто успел окончить какое-нибудь училище, единицы.

Отставив опустевший котелок и флягу за спину, вглядываюсь в серую мглу: край заснеженного поля, за ним различимые в рассеивающемся тумане деревья лесопосадки, дальше невидимая сейчас асфальтированная дорога, а за ней другое поле, тоже скрытое туманом. Над нами низкое пасмурное небо. От морозного воздуха и слабого запаха костра возникает ощущение зимнего туристического похода, одного из тех, в которых я бывал еще в юности. Вот только сухой треск автоматных очередей, доносящийся откуда-то сбоку, глухие удары пушечных выстрелов и отзвуки далеких разрывов возвращают в реальность.

…Два дня назад, утром мы прибыли на станцию Терек. Эшелон состоял из двух обычных плацкартных вагонов, в которых ехал личный состав, и платформ – на них стояли техника и полевая кухня. Как разгружалась техника, я не видел, потому что командир взвода оставил меня в вагоне охранять снаряжение. Я просидел в остывающем плацкарте несколько часов, глядел сквозь заиндевевшее окно на крыши низеньких, утопающих в сугробах строений. И думал. Было немного тревожно, в основном потому, что остался в одиночестве. Но на мое счастье изредка кто-нибудь приходил погреться, забрать оставленные вещи или просто, слоняясь, заглядывал в вагон. Хорошо еще, что проводник не выключал тэн: и хотя бы горячая вода для чая у меня была в избытке.

Время тянулось. Ближе к полудню я вышел в тамбур подышать воздухом, открыл дверь вагона и огляделся. Состав стоял на высокой насыпи. Напротив – длинные приземистые здания, похожие на склады близ Екатеринбурга, где мы получали бронежилеты. Крыши их были покрыты снежными шапками, которые свешивались с краев, совсем как на картинках детских книжек. Невысокие деревья, скорее всего, яблони или груши, тоже были щедро укрыты снегом. И такой он был белый, что даже в пасмурную погоду глаза слезились.

Я стоял в проеме двери, широко расставив ноги и спрятав в карманы свои обветренные руки. Пахло угольным дымом и дизельными выхлопами. Вдыхая морозный воздух, прикидывал, как скоро за мной придут. И придут ли вообще? А то, может быть, забыли про меня?

Вскоре между стенами построек заметил женскую фигуру. Она шла  к вагону по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке, мелко переставляя ноги, опираясь на палку. Женщина была низенькая, сгорбленная, такая сухонькая, словно само время обглодало ее плоть. Из-под короткого полушубка виднелась длинная черная юбка, а под ней – большие, такие же черные валенки. Темно-серая шаль прикрывала плечи и голову, отчего та казалась неестественно большой. Подойдя к краю насыпи, старуха остановилась напротив вагона и подняла голову. Сморщенное, как сушеный чернослив, лицо уставилось на меня. Оно было таким же темным, будто прокопченным. Продолговатый с горбинкой нос, чуть искривленный в сторону, острый выпирающийся подбородок… Глаза ее были тусклые, бесцветные, а губы – тонкие и бескровные – плотно сжаты. Старуха Изергиль – почему-то всплыло в голове из одноименного рассказа Максима Горького. Она внимательно глядела на меня своими рыбьими глазами и некоторое время молчала. Я смотрел на нее сверху вниз и тоже ничего не говорил. Меня охватила неловкость. Захотелось захлопнуть дверь и скрыться в вагоне, но уйти сейчас уже было неудобно – нужно было сделать это раньше, пока старуха не приблизилась. Я посмотрел по сторонам в надежде, что кто-то из наших появится. Но никого не было. Старушка молча протянула мне небольшой узелок, и губы ее наконец-то зашевелились. Голос был тихим, и я невольно подался вперед, спустившись на подножку вагона, и даже наклонился, чтобы расслышать слова. И все равно не смог разобрать начало фразы.

– …Мои мама и бабушка ходили тоже, – слова были едва различимы. – Помню солдат, как вы, таких же молоденьких еще. Много, очень много. Все шли и шли по дороге. Фашистов бить. Голодные, все худые. Мама плакала, и бабушка, когда их провожали. Потому что вот так же и отец мой, и братья на фронт ушли. И папу убили немцы эти, а брата старшего ослепило. А мы, и другие женщины тоже, приходили к дороге, несли солдатикам картошечку, хлеб, кто что мог. Жалко их было. Сколько поубивало тогда… А вот теперь вас поездами целыми в Грозный этот везут, Дудаева бить с бандитами его.

От этих слов меня пробрало. Едва сдерживая порыв протянуть руку и взять узелок, я отступил на шаг назад. А она продолжала говорить, видимо, не замечая моего жеста неприятия.

– Ты возьми, сынок, не обижай меня. Я же от чистого сердца вам. Тут пирожки, яички да сальца кусочек. Я же, как мама моя и бабушка, пришла вас проводить. Даст Бог, живым вернешься. Кто она, эта женщина? Русская или чеченка? Почему сюда пришла? Что ей от меня нужно? Зачем мне эти пирожки? Вдруг и впрямь, как вчера на политинформации предупреждал замполит, продукты, которые принесла эта бабулька, отравлены или заражены гепатитом? Мысли в моей голове сменяли одна другую. Такие бестолковые и бесполезные, что стало противно за себя. Внутреннее противоречие раздирало на части: очень хотелось есть, и было чувство благодарности за такое проявление заботы, но все же я не мог взять принесенные гостинцы.

В то время, пока старуха стояла передо мной, держа в вытянутой руке свой узелок, и говорила, я глядел на смуглую, покрытую белыми пятнами витилиго кожу иссохшей руки, узловатые кривые пальцы, сжимавшие скромную ношу, редкую прядь седых волос, выбившихся из-под платка. Я видел, как наполнились влагой уголки ее глаз, как мелкая слеза застыла на краю века, не решаясь упасть.

Мне стало не по себе от всех этих слов, от вида этой старой больной женщины, которая собрала, быть может, последнее, что у нее было в доме съестного, и пришла по морозу, неся свое драгоценное сокровище, завернутое в старый платок, русскому солдату. А я не решаюсь принять эту посильную помощь, по- тому что… Наверное, потому, что я полный дурак, раз поверил в то, что этот сердобольный человек мог задумать нечто подлое – отравить меня. От жалости к ней и досады на себя к горлу подкатил комок, в груди что-то сжалось, а глаза намокли. Я чувствовал, как поднимается и опадает мой кадык…

Где-то ухало и стучало, рокотали моторы, кричали военные. К небу поднимался пар из сотен ртов живых людей, а я стоял в проеме двери пассажирского вагона самого обычного поезда, который привез нас на войну, сжимал рукой плотный брезентовый ремень автомата, перекинутого через плечо. И видел, как старушка медленно опустила голову, отворачивая от меня свое лицо, на впалой щеке которого осталась мокрая дорожка от скатившейся слезы. Все так же осторожно переступая, она побрела куда-то вдоль состава, продолжая что-то еле слышно бормотать. Быть может, она решила, что я, молодой и сильный, побрезговал принять гостинец от немощного человека. И эта единственная ее слеза была слезой обиды.

Не в силах больше выносить эту внезапно возникшую душевную боль, я вернулся в купе. На какое-то время задремал, а когда проснулся, то понял, что вагон пуст. Имущество было вынесено. Я сам и мои личные вещи – вот и все, что осталось здесь от нашего батальона. Да еще мусор валялся на полу в проходе и купе. Я прошел сквозь весь вагон, намереваясь спросить у проводника, но и его не оказалось на месте. О старухе больше не думал. Взамен возникло беспокойство: вдруг обо мне в этой суматохе вообще забыли?

Быстро надев бронежилет поверх бушлата, натянув шапку, я закинул через плечо свою медицинскую сумку, схватил в руки вещмешок и автомат и выбежал в тамбур. Рывком открыл дверь вагона и, спрыгнув, побежал по занесенной снегом насыпи к голове состава, никого не встречая. Беспокойство не покидало, несмотря на то, что многочисленные звуки указывали: по крайней мере часть моего батальона еще здесь.

Добежав до локомотива и обогнув его, увидел, как полк выстраивается в походную колонну. Танки и машины, словно в броуновском движении, сновали у путей: одни выезжали на дорогу и неспешно двигались по ней куда-то вперед, другие вставали рядами вдоль, ожидая своей очереди. Бегали люди, все в одинаковых, песочного цвета полушубках и ватных штанах. Мелькали голубые шапки и черные шлемофоны. Кого-то звали, окликали, ругали, просили, требовали. С жутким ревом одни танки взрывали снег и, выбрасывая клубы черного дыма, куда-то уносились, а другие прибывали. В морозном январском воздухе грохотало и лязгало, ревело и взбрыкивало, стучало и гудело, окатывало горячими выхлопными газами… И все это перемежалось  окриками, смехом, свистом и крепким матом. Густой запах соляры застыл в воздухе.

Не без труда я разыскал ГАЗ-66 нашего медицинского взвода, который уже стоял в одной шеренге с КрАЗами и КамАЗами, готовый тронуться. Свободного места в машине не оказалось: в кабине расположился наш взводный – прапорщик Семенов. А в кунге на прикрепленных вдоль стен в два яруса носилках возлежали три санитара и кто-то четвертый из связистов. Санитары молча что-то жевали, а связист щелкал семечки, сплевывая на пол шелуху. Раздраженный, я решил выгнать его и уже полез было внутрь, но, стоя на подножке и разглядывая внутренности будки, представил, как буду ехать, вот так же валяясь на носилках. И не будет ничего видно, потому что маленькие овальные окошки, расположенные под самым потолком, совершенно не давали никакого обзора.

Ощущение грандиозных событий, участником которых я вот-вот стану, глубоко сидело внутри меня с того дня, как я по- кинул медсанбат, и в последние дни сильно окрепло. Это чувство вызывало желание видеть происходящее своими глазами, впитывать все, как губка. И я никак не мог позволить себе про- вести все время в пути, пялясь в потолок этой будки. Да и мало ли что может произойти по маршруту следования! Быстро пришло решение: я передумал выгонять связиста, захлопнул дверь и спрыгнул на снег. Сказал прапору, что найду место в одной из машин взвода обеспечения, и пошел прочь.

Немного побродив, встретил Цыгана – водителя одного из КамАЗов - мы знакомы с Гусиноозерска. Мы поздоровались, я спросил насчет свободного места в машине. Место имелось, и я обрадовался. Казалось, и он был рад этому. Мы с ним тезки, по национальности он вовсе не цыган, а молдаванин. А прозвище получил за черные, чуть вьющиеся волосы и смуглый цвет кожи. Я забрался в кабину и постарался поудобнее устроиться, что в бронежилете не очень-то и получилось.

Колонна, словно бы нехотя, потянулась по асфальтированной дороге. Вот и наша машина вползла с поля на обочину и заняла свое место в строю. Поначалу двигались неспешно, но постепенно набрали ход. Цыган, уверенно обхватив баранку, был сосредоточен на дороге, говорил мало. Я тоже не лез с разговорами, смотрел в окно. Видел голые в это время года деревья, обмельчавшие арыки. Черные поля чередовались с заснеженными. Навстречу изредка попадались гражданские автомобили, пузатые автобусы, трактор, даже огромная арба с сеном, которую тащили четверо взрослых мужчин разного возраста, по виду очень уставшие.

Повалил густой снег. Тяжелыми хлопьями он падал почти вертикально, и видимость сильно снизилась. Въехали на окраину селения. Саманные домишки, с крыш которых свисали снежные сугробы; придавленные к земле тяжелым мокрым снегом садовые деревья. Прохожие – с пристальными, часто недобрыми взглядами. Женщины, все как одна, закутаны в темные шерстяные платки. Молодые мужчины в норковых и ондатровых шапках, старики – в каракулевых. Сбавив ход на повороте, получили снежком в лобовое стекло. Мальчишка лет десяти, кинувший его, погрозил кулаком и спрятался за угол дома.

На перекресток, откуда-то слева, выехала колонна из пяти танков, точно таких же, как наши Т-72Б. Броня местами обожжена, покорежена, крылья помяты. У многих кое-где отсутствуют коробки активной защиты. У замыкающего половина орудийного ствола была обломана наискось. Мы таращились на него и недоумевали, что так может быть.

– Думаешь, разорвало от собственного выстрела? – спросил Цыган.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Возможно. Выглядит так, как будто его отломили.

– Ага.

На выезде из села, на обочине, попались раздавленные «Жигули», а чуть дальше – сгоревший «уазик». Стоявшие поблизости деревья несли следы свежих повреждений: ветви были обломаны, стволы посечены осколками. Вид этих белых надломов, будто оголенных костей, произвел на меня самое большое впечатление из всего, что пришлось увидеть за этот день.

Нескончаемой нитью куда-то вверх, по склонам, в бескрайний туман уводила дорога, и наша колонна, подобно бусинам на нитке, двигалась по ней. В кабине постепенно нагрелось, стало тепло и уютно, пахло смесью солярки и машинного масла. Голова отяжелела, веки налились усталостью, и я сам не заметил, как задремал. Проснулся, когда остановились. Водитель, навалившись на руль, обнимал его руками и задумчиво глядел сквозь стекло. Там были все те же исчезающие в тумане нескончаемые поля. После снегопада все стали белыми.

Оказалось, наша колонна съехала с дороги под прикрытие лесопосадки, и сейчас танки и грузовики скучились вдоль нее. Двигатель заглушили. Стояли около часа. За это время мы успели съесть банку холодной перловой каши, погрызли сухари, допили холодный чай из термоса. Говорили о чем-то несущественном, но не о том, о чем думали на самом деле – не о себе. Потом снова долго ехали, до темноты. И опять шел густой снег. Проезжали через реку Терек, где на блокпостах, по обе стороны от моста, морская пехота в белых маскхалатах выглядывала из-за мешков, набитых песком, а офицер с двумя бойцами стояли у поднятого шлагбаума. Местность возле реки была освещена не то фонарями, не то прожекторами. Вдалеке мы впервые увидели огненные росчерки, рассекающие черноту ночи. Живо представился ночной бой, но то был лишь беспокоящий огонь.

Мост остался далеко позади, а мы все ехали. Изредка по пути попадались раскачивающиеся молоты нефтяных насосов. Некоторые ярко горели, и от них в небо тянулись жирные столбы дыма, сливающиеся в вышине настигающей нас ночью.

В голову навязчиво лезли мысли о предстоящем. Тревога, возбуждение и предощущение подвигов сменились тягостным чувством неизвестности. Мерный рокот мотора, мягкое покачивание кабины, освещенный кузов впереди идущей машины с трепыхающимися краями брезентового тента, отблески красных катафот на ее борту и темнота, обступающая со всех сторон. Я снова незаметно для себя уснул.

Пробуждение было мучительным. Затекли ноги, шея, спина. Сквозь запотевшие окна невозможно хоть что-то разобрать. Распахнулась дверь, и в кабину ворвалась стылость туманного утра. Земля вокруг укрыта снегом. Он был влажный, следы кирзовых сапог отчетливо отпечатывались на нем. Из-за ограниченной видимости вначале показалось, что здесь лишь несколько машин. Легким сомнением промелькнула мысль, что заблудились. Однако из тумана слышался близкий и отдаленный многоголосый рокот танковых двигателей на холостом ходу – это успокоило.

Позже, когда туман немного рассеялся, то сквозь мглу на склоне холма стали проступать крыши низких домов селения, заборы и деревья в садах – все утопало в снежном плену. Это был Толстой-Юрт.

Наш батальон стал лагерем напротив – в поле. Оно было убрано с осени и вспахано, а минувшей ночью заметено снегом. И сейчас это белое полотно, куда доставал взор, было беспорядочно изъезжено, перемешано и заставлено военной техникой. Память запечатлела это белое поле в черных гусеничных шрамах и зеленые танки…

Слева от села находилась лесопосадка в несколько рядов деревьев. За ней – трасса, по которой почти беспрерывно двигались танки, бронетранспортеры, грузовики, артиллерия. Часто проезжали гражданские автомобили, у некоторых на крышах были тюки со скарбом. Несколько раз мы видели даже телеги, запряженные лошадьми, и колесные тракторы с полуприцепами, стенки которых были сварены из стальных полос в виде решеток, а внутри этих клеток стояли люди. Словно звери в зоопарке, затравленно и тоскливо они взирали на нас. Наверное, ненавидели. Было неприятно и жалко на них смотреть.

По другую сторону поля, справа от селения, были заметны постройки фермы, их крыши едва угадывались в тумане. За дорогой – склон холма, а что на нем – уже невозможно разглядеть. Холодно, сыро и одиноко – так я запомнил второе утро в Чечне. И по-прежнему – неизвестность. А еще голод скребет в животе по кишкам, вызывая спазмы

«Взгляни моими глазами. 1995»

Нас разбудил капитан Уманский. Он стоит в проеме распахнутой палатки и светит фонариком мне в лицо:

– Так, Данилов, вам пятнадцать минут на сборы. Организуй тут все. С собой только личное оружие и боеприпасы. Личные вещи оставить, потом заберем.

Толкаясь и мешая друг другу, выбираемся из уютного тепла своих спальников, надеваем бушлаты, сапоги, разбираем бронежилеты и автоматы. Я беру гранату РГД-5, кладу в карман бушлата, в другой карман – две пачки патронов и выбираюсь наружу. Там холодно, практически ничего не видно, валит мокрый снег. Он покрыл наши палатки, броню; припорошил борозды в поле.

Очень хочется пить. Неуклюже снова спускаюсь в палатку – она уже выстужена. Пью остывший горький чай из носика чайника. Нахожу пачку галет и убираю в свою сумку.

Снаружи трудно кого-либо различить. Подхожу к штабной палатке, заглядываю в нее. Там одетый и перетянутый ремнями начальник штаба, сидя за столом, что-то пишет в своем блокноте.

– Товарищ капитан, расскажите, куда мы?

– Наступление начинается. Будем блокировать Чечен-Аул.

– Ясно.

Хотя ясности для меня никакой нет. Смутно представляю, где находится Чечен-Аул, и как мы его будем блокировать. Ухожу. Надо найти Сашку Проничева, он должен уже все знать, ведь он механик-водитель у комбата.

– Рудаков, Майборода! – сквозь рокот двигателей откуда-то из темноты доносится сухой голос комбата. – Забирайте бойцов и выдвигайтесь с капитаном Уманским на его БМП до места сбора.

– Принято!

Кто-то берет меня за рукав бушлата. Оборачиваюсь. В слабом свете, исходящем из штабной палатки, вижу своего непосредственного командира. Это прапорщик Семенов:

– Данилов, заваруха серьезная намечается. Пехота сейчас уже штурмует МТФ. Говорят, есть потери. Ты там давай, это… не геройствуй. Пуля – она, знаешь, дура… Найдет дырочку. Ну и не подведи там! – он крепко жмет мне руку, и я вижу, как блестят в темноте его зубы.

Стараюсь ответить как можно уверенней:

– Не подведу, товарищ прапорщик.

Макаревич исчезает, а я забываю про Сашку, иду к палатке. Там нахожу стоящих кучкой Завьялова, Рысакова, Шестакова и Длинного. Их фигуры едва угадываются. Где-то здесь должен быть еще Качок. Чуть в стороне оба прапорщика и старший лейтенант Маратов, тех почти не видать, определяю их лишь по голосам. И с ними еще кто-то, кого не сразу узнаю. Это прапор из рембата. Видел его несколько раз раньше, а здесь он объявился пару дней назад. Чипа, Шиши и Понеделина нет – они на своей технике.

– Жрать охота, – Муравей затягивается папиросой. – Может, успеем?

– Товарищ старший лейтенант, может, мы поедим, пока время есть? – это Завьялов спрашивает разрешения у Маратова.

– Валяй, если успеете. Только не разбредаться! Всем быть поблизости.

– Пошли, хоть пожрем, – Женька поворачивается, чтобы спуститься в палатку.

– Перед боем лучше не есть, – останавливаю я его.

– Почему? – Шестаков и Завьялов спрашивают почти одновременно.

– Потому что кишки полные будут.

– B что с того? - спрашивает Муравей.

– Если в живот пуля попадет, то их по-любомупробьет, и все говно, что в них находится, вытечет внутрь. Перитонит будет, и заражение крови, даже если до госпиталя довезут.

– И че? А так не вытечет? – Женька останавливается и оборачивается ко мне.

– А так кишка пустая, пуля ее может даже не задеть.

– Ты откуда знаешь? – допытывается Женька.

– Знаю. В книжках читал. В Отечественнуюперед боем никто не ел.

– Брехня, – Женька не верит. – Они что, спирт не закусывали, хочешь сказать?

– Нет, конечно.

– Да ну тебя!

– Ну смотри… Если что, я предупреждал.

Но он не слушает меня и все же спускается в палатку. Слышно, как возится там, гремит чайником.

Проходит еще минут пять, на БМП загорается фара. Она с трудом разгоняет мрак перед мордоймашины. В ее желтом свете косо падают крупные снежинки.

– Ну что, братва, айда все на «бэху», – командует Рудаков. Подходим к БМП, карабкаемся по мокрой холодной броне. Рассаживаемся – кто на ребристой бронеплите спереди, кто позади башни. Машина срывается с места и, освещая путь перед собой единственной фарой, мчится куда-то вдоль лесопосадки, огибает ее и едет в обратном направлении. Почти ничего не видно. Очертания деревьев темной грядой то вдруг проступают из белой мглы снегопада, то исчезают.

Вскоре прибываем в назначенное место, машина останавливается, мы спрыгиваем на землю. Темнота понемногу рассеивается. За неглубоким оросительным каналом, идущим по краю поля, стоят танки. В сумраке вижу только два, но, возможно, есть и другие. Нам командуют перебраться на их броню. Вместе с Рудаковым, Муравьем, Завьяловым и Рысаковым мы оказываемся на одном, остальные – на другом. Стоим на решетке трансмиссии, обдуваемые горячим воздухом. Греемся. Люки на башне открыты, но в них никого не видно.

Минут через пять танк взревел двигателем и, развернувшись на месте влево, тронулся вдоль канала. Мы падаем на броню, ищем, за что можно ухватиться, чтобы не свалиться на землю. Рука нащупала какой-то выступ, цепляюсь за него.

Сумрак еще не рассеялся, но уже можно различить второй танк, который едет позади нас. Из-за рева двигателя ничего не слышно. Гляжу на товарищей, а они – на меня. Улыбаемся. Рудаков показывает мне большой палец вверх, и я киваю. Танк движется не очень быстро. Иногда он притормаживает и подворачивает то влево, то вправо, но чаще делает это без остановок, и тогда каждый раз инерция толкает нас в противоположную развороту сторону.

Останавливаемся. Поднявшись, вижу, что мы в хвосте небольшой колонны, впереди которой две БМП и одна БРДМ. Какое-то время стоим. Затем продолжаем неспешное движение вдоль зарослей кустарника, он от нас по левую руку.

Снова останавливаемся в поле перед каким-то холмом. Высотой он с двух-, а может быть, и трехэтажный дом. На его вершине высится столб в виде треноги – напоминает геодезическое сооружение.

Мгла стремительно рассеивается, и уже ясно видно, как пехота спрыгивает с брони, разбредается на кучки, переговаривается, курит. Очень холодно. От мокрого снега намок верх бушлатов: из светло-песочных они стали темными. Бронежилеты тоже намокли, блестят. Мы остаемся на трансмиссии, здесь тепло, а пехота топчется в грязи, мерзнет. На них жалко смотреть.

Очень быстро наступает утро. Тяжелые косматые облака низко висят над нами сплошным покрывалом. Вновь повалил снег, и за его пеленой почти ничего не различить. Но слышим, как там, впереди, раздается напряженная пальба, по звуку – автоматная и пулеметная, изредка – пушечные выстрелы. Во мне, где-то в животе, все сжимается, закручивается в жгут и внезапно обрывается. Неприятный холодок проходит по спине. Ощущаю нервное возбуждение, но это не страх – тело готовится. Лица товарищей напряженные, сосредоточенные.

Стоим так, быть может, минут десять, а может, и час. Стало трудно ориентироваться по времени. Снегопад опять прекращается, и лесопосадки вдали становятся видимыми.

– Как думаешь, Медицина, какую скорость танк может развить? – Завьялов грызет невесть откуда взявшийся у него сухарь.

– Не знаю, километров сорок… А что?

– Так, просто спросил, – стоя на решетке трансмиссии, он пинает ее носком сапога. – Думаю, если через поле туда поедем на броне, то вдруг быстро успеем проскочить, а то как-то неохота по грязи ползать.

– Думаешь мы туда поедем? – Муравей бесцеремонно хлопает его по карманам штанов. – Поделись-ка с братвой сухарями. Не жмись, умей делиться.

– Просто подумал. А ты думаешь, мы тут что делаем?

– Не знаю, – Женька поворачивается к Рудакову и спрашивает: – Чего ждем тут, товарищ прапорщик?

– Команды ждем, – тот курит, глубоко затягиваясь.

– Какой? – не отстает Муравей.

– Че ты пристал, как банный лист? Думаешь, мне больше твоего известно? Хрен! – прапорщик сплевывает. – Скоро узнаем.

Прямо над нашими головами в воздухе раздается хлопок. Гляжу вверх и высоко в небе вижу дымный след разрыва. Спустя несколько секунд еще один. И еще один.

– Шрапнель! – поясняет Рудаков.

– Это опасно? – спрашиваю я его.

Он пожимает плечами и выпускает дым:

– Если бы боеприпас был снаряжен дробью или гвоздями, то нас бы уже посекло. А это, похоже, с другой начинкой.

В небе прямо над нами разрывается еще несколько гранат, и все смотрят на это… как на представление. Пехота что-то выкрикивает, свистит и улюлюкает. Нам совсем не страшно. Наверное, потому, что никого не задевает.

Колонна приходит в движение и опять куда-то едет, пересекая поле. Мы на броне, а пехотинцы бегут позади БМП и БРДМ. Снова пошел снег. Выглядывая из-за башни, различаю деревья. Танк останавливается, из люка появляется голова в черном шлемофоне:

– Спешиться! – танкист пытается перекричать двигатель и показывает Рудакову рукой подойти. Тот подходит, они о чем-то недолго говорят.

– К машине! – кричит прапорщик и первым спрыгивает с брони.

Мы прыгаем следом.

– Короче, так, мужики: нам приказано занять позиции по ту сторону оросительного канала, – он показывает рукой направление. – Действуем так: переходим через глубокий канал, за ним еще один, помельче. Вот в нем занимаем позицию, рассредоточиваемся. Всем ясно?

– Ясно, – отвечаем не очень дружно и как-то даже вяло.

Обходим танк. Рудаков идет первым, мы – за ним. Метрах в двухстах слева от нас пехотинцы достигают канала и скрываются в нем, затем по одному появляются на другой стороне. Загребая землю руками, солдаты карабкаются вверх, выбираются. Пригнувшись, по одному и парами, они бегут к лесопосадке, протянувшейся вдоль левой оконечности канала. Мы быстрым шагом идем к нему справа. Канал оказывается глубоким, метра три и шириной до пяти-шести. Сбегаем вниз, по дну протекает вода – по щиколотку. Рудаков ползет по склону вверх, на середине падает на живот и цепляется руками за редкие кустики прошлогодней травы. Я поднимаюсь наискосок – так удается не упасть. Следом остальные повторяют мой маневр.

На другой стороне, сразу за большим каналом, вдоль поля проходит узкая проселочная дорога, а за ней еще один канал – оросительный. Он неглубокий, до метра, и метра полтора в ширину. По дну – ручей. Мы спрыгиваем в него, занимаем позицию.

Окончательно рассвело. Снег пошел на убыль, а потом перестал. Просматривается противоположный конец поля, до него метров восемьсот. Оттуда доносится напряженная пулеметная стрельба. Виден силуэт БМП – она горит. Столб черного дыма поднимается почти вертикально вверх. Похоже, ее подожгли только что, потому что из башни продолжает отчаянно строчить пулемет. От бронемашины перебежками удаляются вправо несколько бойцов. Отсюда их фигуры выглядят мелкими. Сделав рывок вперед, они падают и пропадают из вида. Но потом вскакивают, и снова видно, как тяжело они бегут, оборачиваясь и стреляя на ходу. Когда бойцы достигают лесопосадки, то сливаются с деревьями и становятся для нас невидимы. Захлебнувшись, пулемет смолкает.

Стоя по щиколотку в воде, наблюдаем, как страшно чадит БМП. Никто не выскакивает из распахнутой рампы сзади, не выбирается из люков сверху. Пламя разгорается все сильнее, и вскоре до уха доносятся приглушенные расстоянием взрывы боекомплекта.

Падаем на стенку арыка, прилипая к мокрой земле. Не сговариваясь, стреляем в лесопосадку перед горящей бронемашиной. Отсюда никого видно, но враг там, мы это понимаем. Выпустив по два-три рожка, еще какое-то время наблюдаем: смотрим на черное вспаханное поле, белый снег, лежащий в его бороздах, темный ряд деревьев вдали, на исходящую густым дымом машину. И над всем этим – нависающее свинцовое небо. Вот она, реальность! Вот она, будничность трагедии на войне!

Слева, совсем близко от меня, растет редкий куст. Внезапно одна из его веток надламывается и повисает на тонкой кожице. И в то же мгновение что-то с чавкающим звуком ударяет в землю перед моим лицом. Я быстро опускаюсь на дно арыка, гляжу на ребят, они – на меня. Смеемся. Осторожно высовываюсь снова, гляжу вперед, но ничего, конечно, не вижу. Целюсь под основание деревьев, стреляю короткими очередями, пока рожок не становится пустым.

– Не искушай судьбу, Медицина, – говорит мне Муравей, заряжая магазин. – Видал, ветку скосило? Снайпер у них.

– Значит, плохой снайпер, – подчиняясь не его словам, а какому-то внутреннему порыву, прячусь в арыке и сажусь рядом.

Никаких команд не поступает. Сидим уже больше часа, начинаем замерзать. Промокли сапоги, мерзнут пальцы на ногах. Муравей спрашивает Рудакова и Майбороду, в чем состоит наша задача и долго ли нам сидеть в этом арыке? Но они и сами ничего точно не знают, кроме того, что пехота штурмует МТФ, а мы ее поддерживаем огнем. Да, если это такая поддержка, то представляю, как там штурм продвигается.

– Рысак, Длинный, сгоняйте на танк, принесите ящик с патронами и пару гранатометов, – отдает приказ Маратов и достает из внутреннего кармана пачку сигарет. Закуривает.

Завидев сигареты, все, кто поблизости, тянутся к нему, клянчат. Он угощает. Ребята курят, блаженно откинувшись на стенку канала. Я не курю и в этот момент им завидую: у них есть какое-то занятие сейчас, которое хоть на короткое время отвлекает от суровой действительности. Тянет тоже закурить, но гоню эти мысли.

Вскоре танк, что стоял позади нас за глубоким каналом, подъезжает к его краю. Танкисты откидывают бронеплиту на нижнем скате брони – получается ковш. Им они начинают сгребать землю в канал. Командир танка выбрался и, стоя немного сбоку перед ним, командует: когда остановиться, а когда отъезжать назад и снова грести вперед. Невысокий, коренастый, одетый в черный танковый комбинезон, со шлемофоном на голове, он обращен к нам спиной и жестами показывает механику-водителю, что делать. Тот высунулся из своего люка и неестественно вытянул шею, пытаясь рассмотреть край арыка: шлемофон у него насажен на голову глубоко, по самые брови.

Обсуждаем, как много потребуется им времени, чтобы закопать канал, и сможет ли танк после этого, если, конечно, удастся, переехать на нашу сторону? Выдержит ли рыхлая земля многотонную громадину? Единодушно заключаем, что не сможет – провалится и застрянет.

Дабы не искушать судьбу, вновь садимся на дно арыка. Поднимаю ворот, засовываю грязные и обветренные кисти рук в рукава бушлата. Откинувшись на спину, гляжу, как бежит вода. На дне ручья мелкие камни, в основном они серые, с темными вкраплениями, но есть и розоватые. Удивительно, пока они лежат под водой, то выглядят красивыми, чуть ли не драгоценными, но стоит вынуть на поверхность – иллюзия исчезает. Протягиваю руку, поднимаю один. Его поверхность влажно лоснится. Интересно, каким образом он здесь очутился? И могло ли так быть, что кто-то из людей уже брал его в руки? И если так, то о чем думал в тот момент? А возможно ли такое, что этот самый камень когда-нибудь поднимет кто-то еще? Мне почему-то очень хочется, чтобы это обязательно случилось. А зачем люди вообще поднимают с земли ненужные им камни? Вот я сейчас зачем его поднял?

– Медика! Медика! – сквозь рев танкового двигателя доносится чей-то крик. – Командира ранило!

– А-а-а-а-а! А-а-а-а-а! – слышен истошный вопль. – А-а-а-а- а-а-а-а!..

– Медицина, кажись, тебя зовут, – толкает меня локтем Муравей и сам поднимается.

– Данилов, – Майборода, который стоял рядом, наклоняется ко мне, – а ну сбегай, глянь, что там стряслось.

Бросаю снизу короткий взгляд на него и поднимаюсь, оборачиваюсь назад. Там, на другой стороне канала, стоя возле танка, кричит человек в танкаче. Наклонившись вперед, он прикрывает руками лицо.

– Блин, кажись, в голову попало, – Завьялов, вытянув худую шею, пытается что-то рассмотреть, но ничего пока не понять.

– Снайпер! Я же говорил! – Муравей, стоя на коленях, осторожно высовывается из арыка. – Зуб даю, пацаны!

– Ладно, побежал. Прикройте, – говорю я напоследок. Встаю и, цепляясь за прошлогоднюю пожухлую траву, выбираюсь из арыка. В два прыжка преодолеваю дорогу и скатываюсь в глубокий канал. За моей спиной ребята открывают дружный огонь.

На ту сторону канала выбираюсь с трудом: то ли она круче, то ли земля здесь более рыхлая, и я скольжу по ней ногами, цепляюсь растопыренными пальцами рук, которые по кисти уходят в грязное месиво. Выбравшись, отряхиваю и очищаю кое-как, обтираю о штаны, собираю в ладони снег из-под ног, пытаюсь как-то отмыть. Снег теряет белизну, тает, стекает грязными струйками. Проделываю это несколько раз, пальцы замерзают, их ломит.

Раненым оказывается тот самый лейтенант, который в начале февраля выползал с поля без сапог. Я никак не могу запомнить его фамилию. Стоя на коротких ногах, он закрывает лицо руками. И уже не кричит, а подвывает. Между пальцев стекает и падает густыми каплями темно-вишневая кровь. Я хочу отвести его руки от лица, но он не дается, шарахается в сторону. Вижу его карие глаза – в них страх.

– Да опусти ты руки! Дай посмотреть! – с силой хватаю его за запястья, отдираю от лица. – Куда тебя?

Вместо носа у старшего лейтенанта – оказывается, его уже повысили в звании – темный кровяной сгусток. Догадка мелькает воспоминанием: безносый дед в автобусе, две страшные вертикальные дыры над верхней губой, от которых невозможно было мне, пацану, отвести взгляд.

– Что? Что там? – всхлипывает раненый.

– Ну все! Кабздец твоему носу, старлей, – я не собирался этого говорить – само вырвалось.

– Что?! Что?! – почти визжит он, но я не испытываю ни жалости, ни отвращения. Ничего. Внутри у меня в этот момент пустота.

– Кажись, нос тебе отстрелили.

Отвожу его за танк, вынимаю из сумки перевязочный пакет, вскрываю, достаю марлевый тампон и аккуратно убираю сгусток крови. Сам боюсь того, что сейчас увижу. Но все не так плохо, как вначале казалось. Даже значительно лучше! Всего лишь сквозное пулевое ранение носа: между его кончиком и крылом имеется рана в виде трех сходящихся к центру лучей, каждый до полсантиметра.

– Хотя нет! Все нормально! На месте твой нос, старлей. Повезло!

– А что? Что с ним?

– Просто прострелили. Но это пустяк, до свадьбы заживет.

Делаю две турунды и вставляю в каждую ноздрю, сверху накладываю пращевидную повязку. Когда заканчиваю, вид у командира танка совсем не боевой: через затылок и шею перекинута повязка, на месте носа белый пятак из ватно-марлевого тампона.

– Может, тебя в медсанбат отправить? – спрашиваю его.

– Не-е-е, – он почти успокоился. – На хрен медсанбат. Остаюсь. Командовать кто за меня будет?! Спасибо!

– Да ладно, не за что.

Старлей лезет в танк и скрывается под броней, а я возвращаюсь назад. Ребята встречают меня вопросами. Всех интересует, куда его ранило.

– Кончик носа прострелили всего-то, а кровищи, будто порося зарезали, – я смеюсь.

– Че, прямо кончик? – Завьялов делает удивленное лицо. – Офигеть! Это прикиньте, пацаны: ему в голову летело, а он повернулся – и только нос пробило.

– Я же говорю – снайпер там у «чехов», – опять встревает Муравей. – Так что лучше не светиться над этим арыком, а то начали бродить туда-сюда.

– Муравей прав, нечего без дела высовываться, – вторит ему Майборода.

Рудаков поддакивает. Да никто и не возражает – каждый хочет дожить до дембеля.

За полем продолжается вялая пальба. То и дело через наши головы стреляют два наших танка. Куда они палят? Ни черта же не видно.

Мы сидим рядком, откинувшись спиной на пологую стенку арыка и уперев ноги впротивоположную. По дну, у самой задницы, протекает вода. Рукава бушлатов промокли и потемнели, блестят намокшие бронежилеты, сапоги чуть не по голенище в грязи. Сыро. Холодно. Отвратительно.

Окончательно закоченев, хотим развести огонь. Старший лейтенант Маратов, лязгая зубами, соглашается, и Муравей отправляет Рысака и Длинного за дровами. С понурым видом они уходят. Вскоре возвращаются, неся по охапке веток с ближайших деревьев, ломают их и складывают в кучку. Вовка Рысаков пытается поджечь, но тщетно – древесина насквозь промокла и не горит. Ломаем ящик из-под патронов. Рудаков нарезает своим ножом тонкие щепки и сам пробует развести огонь. У него получается. Слабые языки пламени нехотя лижут дерево, и когда огонь занимается, кладем сверху ветки. Идет сизый дым. Доски прогорают, но ветви никак не хотят загораться. Еще не- сколько раз мы повторяем это, но ничего не выходит.

– А может, бензинчика плеснуть? – предлагает Завьялов.

– Где взять его, бензинчик? – вопросом отвечает Женька.

– А ну-ка, боец, – Майборода обращается к Рысаку, – сбегай до пехоты, попроси у них. Может, есть.

– А если не дадут?

– А ты по-человечески попроси. Если у них есть, то тебе дадут.

– А в чем нести-то? Ни ведра, ни котелка даже нет.

– Прояви смекалку, боец, – Рудаков хлопает его по плечу.

Рысак осматривается, замечает наполовину опустошенный цинк с патронами и берет его:

– Братва, разберите патроны.

Распихиваем по карманам оставшиеся пачки, и он уходит. Когда возвращается, его лицо сияет белозубой улыбкой, зеленые глаза светятся счастьем, будто он поймал золотую рыбку.

– Бензина нет, – радостно заявляет он. – Я солярки принес. Под сырые ветки Вовка подсовывает несколько дощечек, плещет солярку и поджигает. Нехотя, чадя дымом, занимается огонь. Когда прогорает солярка и сгорают последние доски, хилый костерок вновь затухает. Чтобы поддерживать пламя, мы то и дело поливаем его соляркой. Из арыка кверху поднимается черный дым.

В очередной раз пошел мокрый снег, временами он превращается в дождь.

Все промокли и замерзли. Тело сотрясает озноб, стучат зубы. Пытаюсь дышать ровно, чтобы унять дрожь, но она успокаивается лишь на пару секунд и затем накрывает новой волной. Сгрудившись вокруг костра, тянем к нему руки, от ладоней тепло постепенно расходится по телу. Все у огня не помещаются – греемся поочередно.

Приехали два грузовика, остановились за лесопосадкой. Что-то выгружают – это снаряды в ящиках. Образовался приличных размеров штабель. Танки по очереди снялись со своих позиций, подъехали и, прикрытые стеной деревьев и кустарника, под завязку пополнили свой боекомплект.

Когда они заканчивают, бежим туда и приносим по пустому ящику – нужно сделать это первыми, пока пехота не опередила. Качок с Длиннымразламывают их, и мы разводим еще один костер – на дне арыка, прямо в ручье. Теперь почти всем хватает места у огня. Откуда-то появились несколько банок перловой каши, их вскрывают и разогревают. Удовольствие, которое мы испытываем от горячей, нелюбимой мной каши, сложно понять человеку, не пережившему подобных мытарств. С наслаждением жую сытно пахнущие тушенкой упругие зерна. В этот момент я невыносимо сильно люблю перловку, и мог бы съесть ее столько, сколько в меня поместится. Но мне достается лишь треть банки. Ни хлеба, ни чая, ничего больше нет. Выскребаю ложкой со дна остатки…

Весь день до сумерек сидим в арыке, стараясь не высовываться без особой надобности. Выбираемся лишь в большой канал по нужде, да совершаем еще несколько набегов за снарядными ящиками. Чтобы согреться и заглушить голод кипятим  в консервных банках воду, которую черпал прямо из под ног, и пьем.

С наступлением темноты костры приказали погасить в целях маскировки. Нехотя подчиняемся. Никаких караулов в ночь не выставляем, потому что и так никто не может заснуть от сырости и холода. Жмемся друг к другу. Время от времени проваливаюсь в забытье, но собственная дрожь будит меня, сознание постоянно плещется на границе сна и бодрствования. Иногда что-то мерещится, как во сне, но я знаю, что не сплю. Кажется, что после такого испытания мы все непременно должны заболеть пневмонией.

Время от времени кто-нибудь стреляет через поле. У меня один магазин заряжен трассирующими пулями через два патрона. Выпускаю короткие и длинные очереди – светящимися росчерками они улетают по пологой дуге и исчезают в темноте. Вот так и наши жизни в масштабах вечности пролетят яркими росчерками и канут в безвременье. И не останется ничего, что будет напоминать о нас, прервется связь времен, исчезнут целые поколения не родившихся потомков. И оскудеет наша земля людьми, как это происходило всякий раз, когда очередная война дикими, кричащими ордами проносилась по ней. Как-то на уроке литературы Галина Васильевна, наша учительница, цитировала чью-то мысль о пуле, которая, убивая человека, губит не только его самого, а убивает и всех его нерожденных детей, внуков и правнуков. И летит в века, убивая и там. Только сейчас начинаю понимать, нет, чувствовать нутром всю глубину и правдивость этой мысли.

Под утро, когда начинает рассеиваться мгла, я окончательно проваливаюсь в забытье.