Проба пера
ВАХТА. УЧАСТОК.
Вызов пришёл в четыре утра. Лёха, капитан полиции, ехал на него с мёрзлой скукой. Адрес: Гагарина, 12, кв. 43. Бабка не выходит, вонь из-под двери. Стандартная схема для одинокого пенсионера. Приедет, вскроет, констатирует, вызовет «каретку», заполнит бумаги. Очередная точка в отчёте. Работа.
У подъезда его ждал только председатель ТСЖ, Ринат. Мужик был бледный.
— Лёха, слава богу... Там Анфиса Михайловна. Трое суток не выходила, а сегодня... сегодня уже воняет конкретно.
— Ключи есть?
— Нет, она никого не пускала.
Лёха кивнул, достал инструмент для аварийного вскрытия. Дверь была старой, советской. Поддалась после третьего щелчка.
Запах ударил, как всегда — сладковато-тяжёлый, с нотками лекарств и чего-то тёплого, гниющего. Лёха задержал дыхание, привычным движением надел перчатки.
— Полиция! Кто в квартире?
Тишина. Духота. Прихожая была тесной, заставленной шкафом и вешалкой. Всё чисто, вытерто до блеска. Ничего необычного.
Он прошёл в гостиную. Идеальный порядок. На диване — кружевные подзоры, на столе — ваза с искусственными цветами. Ни намёка на хаос или борьбу.
«Сердце, — подумал Лёха. — Уснула и не проснулась. Банально».
Он направился в спальню, уже готовясь увидеть стандартную картину: тело на кровати, возможно, с телефоном в руке.
Дверь в спальню была приоткрыта. Он толкнул её плечом.
Первое, что он увидел — бабка. Лежала на кровати, аккуратно, в ночной рубашке, руки на груди. Лицо сизое. Всё как он и предполагал.
А потом его взгляд упал на пол.
Рядом с кроватью, на коврике, сидела девочка. Лет пяти. В розовой пижаме с единорогами. Перед ней на полу были разложены в ровный ряд: три печеньки, кукла, пустая пластиковая бутылка из-под воды и ложка.
Она сидела, обняв колени, и смотрела прямо на него. Большие, абсолютно сухие глаза. Не испуганные. Пустые.
Лёха замер. Его мозг, отлаженный на десятки таких вызовов, на секунду просто отключился. Он ожидал труп. Он не ожидал живого ребёнка. Рядом с этим трупом.
— Ты... — начал он, и голос сломался. Он прочистил горло. — Детка, ты как тут?
Девочка молчала. Просто смотрела.
Лёха медленно, чтобы не спугнуть, присел на корточки. Увидел её лицо крупнее. Щёки были грязными, волосы спутанными.
— Как тебя зовут?
— Катя, — тихо, но чётко ответила она.
— Катя, а... бабушка твоя?
Девочка перевела взгляд на кровать, потом обратно на Лёху.
— Бабуля спит, — сказала она ровным, без интонации голосом. — Она давно спит. Я её не будила. Я тихо.
Лёху ударило в живот, как будто кто-то всадил ему нож под рёбра. Он понял всё. Не просто «умерла». Умерла, когда была с ребёнком. И ребёнок... ребёнок просто остался. Ждал. Собрал свои пожитки в рядок. Сохранял тишину, чтобы «не будить».
— Ты... молодец, что тихо, — с трудом выдавил Лёха, чувствуя, как у него самого перехватывает дыхание. — А кушала что?
— Печеньки. Они в кухне. И воду пила. Теперь вода кончилась.
Лёха встал. Ему нужно было действовать. Сейчас. Он подошёл к кровати, на секунду проверил пульс у старухи — чистая формальность. Холод, окоченение. Мёртва уже давно.
Потом вернулся к девочке, снял свою куртку.
— Катя, мы с тобой сейчас выйдем. Хорошо? Я тебя на ручках понесу.
Она не сопротивлялась. Когда он взял её на руки, она обвисла, как тряпичная кукла, уткнулась лицом в его плечо. Она была лёгкой, почти невесомой.
Он вынес её из спальни, из квартиры, на лестничную клетку, где ждал бледный Ринат.
— Боже... — прошептал тот, увидев ребёнка.
— Молчи. Вызывай «скорую», детскую. Сейчас. И соцработницу. И никого сюда не пускай, пока я не скажу.
Пока Ринат суетился с телефоном, Лёха стоял, прижимая к себе девочку. Она не плакала. Просто сидела, уткнувшись ему в шею.
— Дядя... — тихо сказала она.
— Да?
— А бабуля проснётся?
Лёха закрыл глаза. На секунду. Потом открыл.
— Нет, Катя. Не проснётся. Но теперь о тебе позаботятся другие люди. Хорошие.
— А где мама?
— Найдём. Обязательно найдём.
«Скорая» приехала быстро. Врач, женщина, забрала Катю у него из рук. Осматривала её прямо на лестнице.
— Шок, обезвоживание, — тихо сказала она Лёхе. — Но жива. Повезло, что вода была.
Лёха молча кивнул. «Повезло». Какая-то ебучая, космическая лотерея, в которой «повезло» — это просидеть трое суток в квартире с трупом бабушки и не умереть с голоду.
Лёха вернулся в квартиру. Теперь, когда ребёнка не было, он мог осмотреться. На тумбочке у кровати — фотография парня в форме-«афганке». Сын. 1987 год, гибель. Рядом — стопка. Полная. Видимо, бабка собиралась выпить за сына, да не успела. Сердце прихватило ночью, когда внучка уже спала.
Он стоял посреди этой чистенькой, мёртвой квартиры и чувствовал не злость, не горечь. Пустоту. Такую же, как в глазах у той девочки. Работа, блядь. Всё по инструкции. Обнаружил труп — оформляй. Обнаружил ребёнка — передавай соцслужбам. Всё правильно. Всё по уставу.
Только вот в уставе не было пункта про то, как вытирать с куртки несуществующие слёзы пятилетней девочки, которая три дня ждала, пока бабушка «проснётся».
Он вышел, закрыл за собой дверь. Пошёл к машине. Достал сигарету, попытался закурить, но руки дрожали. Выбросил не закуренную сишку в урну, сел за руль.
По рации уже звали на новый вызов: «Лёх, драка около клуба». Лёха взял трубку.
— Выезжаю.
Он завёл машину и поехал. Делать свою работу.
ПЫСЫ. Бейте, чо уж там. Мож поднадрачусь, если конструктив пойдёт.































