Dr.Hannibal

Алиса не любила космос.
Нет, в космическом полёте были и удивительные моменты. Когда шаттл, взлетевший из космопорта Логана, вышел из атмосферы, и она впервые увидела Землю со стороны. Когда микрогравитация в первые минуты — после острого ощущения бесконечного падения — показалась почти интересной, новой, непривычной.

Но дальше становилось хуже. Её раздражала невесомость, от которой её постоянно тошнило. Раздражала скученность транспорта, теснота, невозможность остаться одной хотя бы на несколько часов. Космос быстро переставал быть абстрактной идеей и превращался в набор телесных неудобств, от которых нельзя было отмахнуться.

В детстве ей казалось, что покорение космоса и колонизация Солнечной системы — это нечто по-настоящему героическое. Лет до двенадцати она даже мечтала записаться в кадетский корпус ОПЗ и лично идти к последнему фронтиру человечества: увидеть своими глазами планеты-гиганты, а может быть, и крайний рубеж — облако Оорта, где люди зачастую перестают быть даже похожими на людей.

Родители тогда мягко отговорили её. Без нажима, без запретов — просто объяснили, что есть и другие пути. Алиса послушалась.

И только сейчас, застряв в транзите между Землёй и Марсом, Алиса вдруг ясно поняла: они были правы. Космос не был местом подвига. Он был средой — огромной, медленной, враждебной и, что хуже всего, скучной.

Транспортник представлял собой набор надувных пузырей жилых модулей, разделённых на каюты и общие зоны. У корабля был экипаж, была собственная служба безопасности, но, по сути, он летел на автопилоте. Экипажу оставалось лишь поддерживать иллюзию контроля — и заниматься пассажирами: развлекать их, успокаивать, гасить нарастающее напряжение долгого перелёта.

Спиртное текло рекой. Автодок выписывал успокоительные и снотворные горстями, почти без вопросов.

Космос не требовал героизма. Он требовал терпения — и умел его медленно, методично его изматывать.

Алиса скучала по Роберту, которого оставила на Земле на целых два года, и сейчас, в транзите к Марсу, с неприятной ясностью осознавала: хранить верность он ей не будет. Есть предел того, чего можно ждать от человека и от отношений, и этот предел они уже перешли, по взролому обсновав карьерную необходимость, без ссор и серьёзных разговоров, обещая любить и ждать. Прощальный секс с Робертом был на удивление нежным, и Алиса иногда возвращалась к этим воспоминаниям, которые сменялись раздражением от почти полного отсутствия приватности.

Хватало Алисе и досады на отца. Они не виделись восемь лет — с тех пор, как его перевели в планетарную администрацию Марса. Алиса так и не простила ему, что он оставил мать. И тем более — что не прилетел на её похороны, ограничившись видеосообщением и букетом цветов, доставленным службой доставки.

Отец поймал её на карьерных амбициях — аккуратно, без давления. Выпускницу факультета международного права, пусть и с отличием, ждали годы неблагодарной работы интерном или ассистентом, прежде чем появился бы шанс на самостоятельную практику. Майкл предложил ей временную позицию советника Генеральной ассамблеи Марса. Всего на два года. С такой строкой в резюме по возвращению на Землю её ждала совсем другая карьерная траектория.

— Пойми, мне нужен независимый взгляд на проблемы. И не обольщайся — никакого непотизма. Я просто знаю, на что ты способна, и мне нужен такой человек. У тебя будет полная свобода действий.

Майкл умел подбирать слова — правильные, логичные, такие, с которыми невозможно было не согласиться. Люди соглашались — а потом незаметно для себя начинали действовать в его интересах. За столетие практики он отточил это до совершенства. Он даже не звучал убедительного, просто как неизбежность в твоей жизни. Алиса помнила его полным и одышливым, но неизбежно добрым к ней, как он подхватывал её маленькой и носил на руках. Как относится к Майклу в новом куда более молодым теле, она до конца не решила. Что-то в людях ломается, когда они проходят через бессмертие, и Майкл был для неё живым доказательством этого.

Бизнес-класс, при всей своей мнимой привилегированности, всё равно оставался общественным пространством, и делить скудные метры личного пространства ей не хотелось ни с кем. Впрочем, её соседка — психотерапевт Сара — оказалась вполне сносной. Они быстро подружились — не потому, что искали дружбы, а потому что в замкнутом пространстве так было проще.

Сара была немного старше Алисы — на пару лет, не больше, — но в их негласной иерархии это почти не ощущалось. Напротив, рядом с ней Сара казалась младшей: осторожной, неуверенной, словно всё ещё ожидающей разрешения быть здесь. Она двигалась чуть скованно, говорила негромко, часто оглядывалась, будто проверяя, не сказала ли лишнего. Даже в невесомости, где тела теряли привычную «осанку», в ней чувствовалась выученная сдержанность — привычка занимать как можно меньше места.

Она была из многодетной семьи. Об этом Сара упоминала вскользь, без жалоб и без гордости, как о чём-то само собой разумеющемся. Старшие, младшие, постоянная нехватка денег, стипендии, подработки, бессонные ночи. Образование она получила почти целиком за счёт грантов и социальных программ, и, похоже, до конца не верила, что это — её заслуга, а не чья-то ошибка в системе. Алиса, с её полностью оплаченным мастером в Гарварде и роскошной квартирой на Хиллард-стрит, где она никогда даже не задумывалась о квартплате или балансе её счетов, иногда ловила себя на странном чувстве неловкости. Не вины — именно неловкости, как будто она всё время находилась в комнате, куда её впустили без очереди, но так и не объяснили, по каким правилам здесь живут остальные.

Сара считала себя непривлекательной. Не кокетливо, не в расчёте на опровержение — просто как данность. Она редко задерживалась взглядом на своём отражении в полированных панелях каюты и будто всегда чуть извинялась за собственное присутствие. Тушевалась, когда за ужином с ней пытались флиртовать мужчины, и отвечала вежливо, но отстранённо, словно заранее снимая с себя ответственность за чужой интерес.

Спонтанные транзитные романы были обычным делом — в долгом перелёте секс, как и VR, служил простым способом скоротать скуку. Алиса ловила себя на лёгком, почти стыдном уколе ревности: мужчины смотрели на Сару, а не на неё. Возможно, дело было не в красоте. Алису воспринимали как «слишком»: слишком образованную, слишком собранную, слишком обязывающую. С ней нужно было соответствовать, что-то обещать — хотя бы себе. А Сара казалась проще, доступнее, не требующей ни объяснений, ни продолжений. Лёгкой добычей.

Алисе это не нравилось — ни в мужчинах, ни в самой себе за то, что она вообще так думает.

Как то сложилось, что автоматически Алиса стала брать на себя ведущую роль: задавала темы, шутила, решала как планировать дни. Сара это принимала с облегчением.

На Марс она летела по пятилетнему контракту — оказывать психологическую помощь колонистам. Работа была тяжёлая и неблагодарная, и Сара это знала. Марс был суровой планетой: изоляция, давление среды, разорванные семьи, бессмертие, которое не лечило одиночество, — всё это ломало людей куда чаще, чем официальная статистика была готова признать. Сара говорила об этом спокойно, профессионально, но Алиса иногда замечала, как у неё чуть напряжённее становится голос, когда разговор заходил о суицидах или о «тихих срывах», которые не всегда попадали в отчёты.

В космос она, как и Алиса, летела впервые. Её восторг был сдержанным, почти стыдливым. Она редко делала фотографии, не стояла у иллюминаторов подолгу, но иногда, думая, что Алиса спит, зависала там — неподвижно, почти молитвенно, глядя на медленно уходящую Землю. В такие моменты она выглядела особенно хрупкой и особенно настоящей.

И, пожалуй, именно это сближало их больше всего: обе были здесь впервые, обе не до конца понимали, что ждёт впереди, и обе — по разным причинам — не хотели признаваться, насколько им страшно.

Алиса по большей части проводила время в VR. Из-за задержки связи многопользовательские игры были ограничены экипажем транспорта, а на одиночные искин корабля выделял немного ресурсов в результате персонажи, особенно в открытых мирах, иногда вели себя странно: реагировали с запозданием, повторяли одни и те же реплики, словно забывали, что уже говорили минуту назад. Это раздражало. Иллюзия ломалась слишком легко.

Поэтому Алиса чаще выбирала виртуальный кинозал. Индивидуальным искин контентом сеть корабля похвасться не могла но библиотека была сосной. Сериалы шли один за другим — старые земные драмы, несколько новых марсианских проектов, снятых с расчётом на невесомость и широкий угол обзора. Она забрасывалась попкорном и чипсами, от которых нельзя было потолстеть в VR, и почти машинально переключала эпизоды, не особенно следя за сюжетом. Иногда запускала сюжетные новеллы — вроде новой серии остросюжетных детективов от Corrupted Dreams, где нужно было медленно распутывать чужие жизни, не рискуя собственной. Это казалось увлекательным и безопасным.

Со временем правда VR начал надоедать. Не сразу — постепенно, с ощущением внутреннего переедания. Всё там было слишком гладким, слишком управляемым. Даже страх и угроза — дозированными и обратимыми. В играх было слишком легко преуспеть, слишком просто выйти победителем.

Алиса всё чаще ловила себя на том, что выходит из сессии раньше, чем заканчивался эпизод, и просто висит, пристёгнутая в ложементе, глядя в пустоту каюты и слушая слабый, почти убаюкивающий гул корабельных систем.

В один из таких выходов она услышала, как Сара — её соседка по каюте — тихо ласкает себя, накрывшись покрывалом. Приватности не хватало им обеим, и это ощущалось физически, почти болезненно. Алиса замерла, не решаясь пошевелиться, чувствуя острую, противоречивую смесь стыда, она не раз подумывала заняться тем же пока Сара сидела в VR, и непрошенного возбуждения. Она смотрела в темноту перед собой, стараясь дышать ровно, пока движения сдавленные стоны Сары не замедлились, а потом совсем не стихли.

Алиса ещё долго лежала неподвижно, не включая VR и не закрывая глаз. Наверное, стоило наплевать на разговоры о непотизме и попросить Майкла оплатить перелёт первым классом, с отдельной каютой и возможностью хотя бы иногда быть одной. Но она сама настояла на стандартной командировке — без привилегий, без исключений, как если бы это могло что-то доказать.

Майкл, разумеется, предлагал и другое. Он мог откомандировать к Земле один из служебных кораблей ОПЗ с ядерно-термоядерным факелом — тогда перелёт занял бы всего пять дней и по большей части с гравитацией от постоянно включеных двигателей. Почти мгновенно по меркам межпланетных расстояний. Без транзитных узлов, без скученности, без чужих тел по другую сторону тонкой перегородки.

Она отказалась.

Пять дней означали бы другое качество пути: слишком быстро, слишком прямо, без времени на сомнения и внутренние отговорки. А ещё — слишком очевидную заботу, слишком явный жест власти, от которого потом невозможно было бы отмахнуться. Алиса не хотела начинать эту работу так.

Теперь оставалось только лежать в ложементе, слушать корабль и считать дни.
Путь растягивался, становился частью её состояния — медленным, вязким, некомфортным. Как будто система давала ей возможность привыкнуть к мысли, что дальше всё будет именно так: без уединения, без чистых решений и без права на удобный выбор.

Она закрыла глаза лишь тогда, когда поняла, что гул корабля двигателей уже не раздражает, превратился в фоновый шум.  

Следующие дни она пыталась сосредоточиться на работе. В VR сети корабля существовала приличная копия Бостонской публичной библиотеки и несколько других — не все книги там были настоящими: часть служила лишь декорацией, намертво застрявшей в стеллажах. Пространство было удобным, тихим, почти убедительным — ровно настолько, чтобы больше не радовать.

Алиса поймала себя на том, что ей хочется чего-то настоящего: твёрдого пола под ногами хоть на него и нельзя было опереться, холодного металла стен, неотфильтрованной тишины без подложеного комфорта. VR за последние недели заметно поднадоел. Поэтому она выбрала индивдуальную кабину бизнес секции и часами сидела с планшетом.

Первое её дело выглядело почти анекдотичным — из тех, что на Земле попали бы в раздел «курьёзы», если бы не прецедент, который оно создавало.

Эдвард Ван дер Меер, семьдесят восемь лет, иммигрировал с Земли на Марс ещё ребёнком. Директор одной из крупнейших горнодобывающих корпораций планеты, он был публичной фигурой и достаточно популярным спикером — охотно выступал на конференциях и в TED Talk, рассказывая о том, как всего добиться собственными руками, начиная с нуля.

Эдвард умер внезапно — остановка сердца во время интимной связи с молодой любовницей. Медицинская помощь опоздала; врачи лишь зафиксировали смерть и оказали девушке психологическую поддержку. Протокол был чистым, без нарушений.

У Ван дер Меера имелся свежий нейронный скан. Через несколько дней он уже восстанавливался в новом теле.

А потом старик — «учудил», как сухо значилось в сопроводительной записке.
Заявил, что является новой личностью и не имеет никакого отношения к прежнему субъекту. Отказался от должности, от участия в управлении корпорацией, от обязательств перед обширной семьёй и клиентами. Активы не требовал, на власть не претендовал. Переехал из Марс-Сити, снял небольшую мастерскую в жилом секторе Нового Аргира — городе пыли, шахт и низкого неба — и занялся живописью. Рисовал хорошо — не как дилетант, а с вниманием к свету и пространству. В основном пейзажи: марсианские равнины, карьеры на закате, пыльные горизонты.

Сотрудники марсианского подразделения Hamamtsu Biotech только развели руками.
Нейронный скан выполнен без ошибок. Процесс печати тела — строго по протоколу. Codex-чип функционирует исправно. Никаких технических оснований считать восстановление дефектным не было

Система сработала идеально.
Человек — нет.

Алиса пролистала документы ещё раз. Корпорация требовала признать юридическую непрерывность личности и обязать Ван дер Меера вернуться к исполнению обязанностей. Семья настаивала на том же. Сам он ни с кем не спорил и ничего не требовал — лишь последовательно отказывался быть тем, кем его считали.

Алиса откинулась в кресле и поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется зайти в VR.

Это было не дело о корпорации и не дело о старике, который вдруг захотел рисовать. Это было дело о границе — тонкой, почти невидимой, но такой, за которой привычный порядок начинал трещать. И это слишком точно перекликалось с темой её диссертации. Отец был прав предложив ей эту работу, хотя у него наверняка была масса других причин.

Человечество обрело бессмертие больше ста двадцати лет назад, и за это время через Кодекс прошли десятки тысяч людей. Формально — успешно. Но Алиса всегда считала, что в этом есть элемент самообмана, фокус, старый как сама иллюзия. Как в допотопном фильме: фокусник накрывает клеткой птичку, публика аплодирует исчезновению, а потом с восторгом встречает появление такой же — живой, трепещущей, словно возникшей из ниоткуда. О том, что первую просто раздавили складным механизмом клетки, думать не принято. Главное — эффект. Публика аплодирует, номер удался.

Бессмертие тоже сильно зависело от перспективы. Со стороны человек возвращался — моложе, сильнее, здоровее. Это выглядело убедительно. Но «со стороны» — ключевые слова. Система видела непрерывность, потому что ей так было удобно. Она фиксировала тело, память, идентификаторы — и объявляла тождество завершённым.

Алиса же всё чаще ловила себя на мысли, что вопрос не в том, вернулся ли человек, а в том, кто именно вернулся. И имеет ли система право отвечать на этот вопрос вместо него.

Она снова открыла досье Ван дер Меера и задержалась на одной из последних записей — фотографиях его картин. Пейзажи были спокойными, почти медитативными. Ни карикатуры, ни гротеска, ни желания что-то доказать. Просто линии горизонта и свет. Как будто человек, проживший слишком много жизней, наконец позволил себе быть никем важным.

Это был плохой знак. Такие дела не решались аккуратными формулировками. Они либо оставались без ответа, либо меняли правила игры.

Корабль шёл ровно, почти бесшумно. Перелёт ещё продолжался, но Алиса уже знала: к моменту, когда она ступит на Марс, вопрос будет звучать не абстрактно и не академически. Он будет звучать просто и неприятно.

Кто имеет право решать, что человек — всё ещё тот же самый?

Она закрыла файл и некоторое время просто сидела, слушая корабль.
Перелёт ещё не закончился. А работа — уже началась.

***

На третьей неделе полёта Марс уже перестал быть просто яркой звездой. В иллюминаторе он выглядел маленьким, тусклым кружком — всё ещё далёким, но уже различимым, почти реальным. Это странным образом успокаивало: путь наконец начал иметь направление, а не только протяжённость.

Толчок был резким и неправильным — не тем, к которому приучала невесомость. Корабль вздрогнул, словно споткнулся. Алису швырнуло к креплениям, Марс в иллюминаторе мгновенно исчез, а сам транспортник закрутило вокруг оси, медленно, но настойчиво, как если бы кто-то схватил его снаружи и проверял на прочность.

Почти сразу включилась тревога.

— Внештатная ситуация. Пассажирам просьба оставаться в каютах. Экипаж предпринимает все необходимые меры для обеспечения безопасности полёта.

Голос автоматическим слишком спокойным. Алиса автоматически, как учили на предполётных тренингах и онлайн курсах, проверила индикаторы — давления, целостности, герметизации. Красного не было.

— Может… — Сара сглотнула. — Может, мы столкнулись с метеоритом?

Голос у неё дрогнул, и она сама это заметила, тут же замолчав, словно извинившись за панику.

— Нет, — сказала Алиса почти машинально. — Тогда была бы тревога декомпрессии.

Она не столько успокаивала Сару, сколько убеждала себя. Отсутствие конкретного сигнала всегда пугало больше, чем красный индикатор. Красный хотя бы называл проблему.

К тревоге добавились другие звуки — глухие хлопки, резкие, несинхронные, и крики. Не электронные, не отфильтрованные системой, а живые, срывающиеся. Они доносились из коридора, приглушённые обшивкой, но слишком отчётливые, чтобы быть ошибкой.

Сара широко раскрыла глаза.

— Это… террористы? Или… — она запнулась, подбирая слово. — Космические пираты?

Слово прозвучало нелепо, почти детски, но от этого не менее страшно.

Алиса помнила, что подобное иногда случалось — на окраинах обжитых миров, на дальних маршрутах, где картели и полулегальные перевозчики рисковали больше, чем теряли. Угоны, захваты, исчезновения. Но здесь, между Землёй и Марсом, внутри внутреннего контура, под прямым контролем ОПЗ, такое считалось практически невозможным.

— Это не имеет смысла, — сказала Алиса, и только потом поняла, что говорит вслух. — Здесь почти нет груза, да и нельзя угнать корабль так близко от внутреннего сектора, ОПЗ перехватит. Здесь только пассажиры...

Она тут же осеклась. Слова повисли в воздухе, обретая другой, гораздо более неприятный смысл.

Сара медленно подтянулась ближе, цепляясь за поручень.

— Значит…  — тихо начала Сара и оборвала фразу. Алиса не ответила. Где-то за стенкой снова раздался крик, потом дверь их с Сарой каюты открылась почти бесшумно.

На пороге, удерживаясь в невесомости, висел мужчина в скафандре спецподразделений ОПЗ. Чёрный, обтекаемый, без опознавательных знаков.

Лицо было неправильным именно своей правильностью. Короткие чёрные волосы, чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая. Возраст не считывался вовсе: ему могло быть и двадцать, и тридцать, и больше.

Глаза. Яркие, голубые, незнакомые. Они не искали и не оценивали — они знали.

В левой руке он сжимал оторванную человеческую кисть. В невесомости от неё тянулись медленные алые шарики крови, собираясь в неправильные капли. В правой — импульсная винтовка, удерживаемая легко, почти небрежно.

Сара судорожно зажала рот ладонью. Звук всё равно прорвался — глухой, сдавленный.

— Добрый вечер, дамы, — сказал мужчина спокойно. — Я капитан Блейк.

Он слегка наклонил голову, словно кланяясь.

— Простите мои манеры. Хотел подать руку.

Он улыбнулся, помахивая оторванной кистью и так же легко отпустил её. Сара издала нечленораздельный звук. Кисть медленно поплыла в её сторону, вращаясь, оставляя за собой след из шариков крови.

Имплант авторизации, автоматически подумала Алиса. Вот зачем ему была нужна рука. У службы безопасности есть доступ к каютам экипажа.

Мысль была сухой, почти профессиональной. Это пугало сильнее, чем кровь.

— У вас, девочки, есть уникальная возможность, — продолжил Блейк. — Стать настоящими героями.

Он усмехнулся, потом поправился:

— Героинями. И спасти все две тысячи пятьсот душ на этом корабле.

Мгновение — и он нахмурился, будто сверяясь с чем-то внутренним.

— Хотя нет… — короткая пауза. — Две тысячи четыреста восемьдесят две.

Он полез в карман и выудил небольшой предмет. Легко, почти играючи, бросил его через пространство каюты. Алиса поймала его рефлекторно.

Таймер, маленький квадрат белого пластика с экраном. Такие используют на кухне, чтобы приготовить яйца вмятку. Обратный отсчёт уже шёл. К его задней стороне был небрежно приклеен маленький предмет — алмазный глобус с листьями. Высшая военная награда ОПЗ.

На первый взгляд — настоящий.

— Вам, возможно, даже дадут вот такой, — сказал Блейк. — У меня целых три. Этот — дарю авансом.

Его взгляд задержался на Алисе чуть дольше.

— Где-то на этом корабле заложена ядерная бомба. Через восемь минут она взорвётся. Но если ты, Алиса, будешь делать в точности то, что я скажу — я смогу её отключить.

Сара медленно подтянулась ближе, почти прижавшись к стене. Алиса чувствовала её присутствие боковым зрением, как источник тепла и паники.

— А если не буду? — спросила Алиса.

Голос прозвучал удивительно ровно. Как во сне, или VR где понимаешь, что страшно, но тело не слушается.

Блейк снова полез в карман. Алиса успела подумать, что сейчас будет нож, или ещё одно оружие. Но он достал картридж с вейпом.

Жадно затянулся. Выпустил дым — медленно, наблюдая, как тот расползается по каюте, ломаясь на завихрения.

— Тогда, — сказал он спокойно, — мы просто будем мило беседовать…

Он посмотрел на таймер.

— …пока не станем облаком плазмы.

Он улыбнулся снова. И в этот раз в улыбке не было ничего человеческого.

Блейк перевёл взгляд на Сару.

— Алиса мне нужна, — сказал он спокойно. — А тебя я не планировал.

Он вскинул оружие. На долю секунды Алисе показалось, что сейчас этот человек просто выстрелит — без пафоса, без злобы, как закрывают лишнее окно на экране и Сара умрёт. И тогда на корабле останется две тысячи четыреста восемьдесят один человек.

Сара вжалась в стену, пытаясь что-то сказать.

— Пожалуйста… — выдохнула она, но губы не слушались, слово рассыпалось, так и не став просьбой.

Блейк снова улыбнулся. Улыбка была ровной, выверенной оскал слишком ровных зубов, и совершенно неуместной ситуации — от этого она пугала сильнее любого крика. Алиса машинально отметила что у него нет клыков и все зубы одинаково ровные.

— Ладно, — сказал он. — Так даже интереснее.

Он чуть наклонил голову, будто делился секретом.

— Запомни, Алиса. Ты мне нужна. А она — нет.

В этот момент его фигура резко дёрнулась, кажется в Блейка попали.

Из коридора раздались выстрелы — беспорядочные, торопливые. Алиса на секунду позволила себе нелепую мысль: сейчас его убьют. Сейчас всё это закончится, тревога сменится отчётами, расследованиями, официальными формулировками. Мир вернётся в своё привычное русло.

Но Блейк развернулся с кошачьей грацией. Встал точно в проёме, почти не глядя, и дал длинную очередь из винтовки. Выстрелы были сухими, отмеренными, как пунктуация. Из коридора послышались крики. Потом он сорвал с перевязи гранату и небрежно отправил её в коридор — словно избавлялся от ненужного предмета.

— На твоём месте, Алиса, — сказал он неожиданно заботливо подлетая близко к её лицу, — я бы прикрыл себе уши.

Он говорил это спокойно, почти мягко, как врач перед болезненной, но неизбежной процедурой.

Алиса не успела последовать его совету. По коридору прокатилась волна горячего воздуха. Алисе словно вбили в голову металлический клин — в ушах зазвенело, звук стал плоским и вязким. Пространство на секунду потеряло глубину, как будто мир смялся и снова расправился.

Сару ударной волной отбросило к стене. Она закричала — резко, пронзительно, не сдерживаясь, и этот крик тут же оборвался на полуслове. Почти одновременно Алиса услышала шипение — тонкое, злобное, нарастающее. Воздух выходил из отсеков, и давление менялось так быстро, что у неё заложило, словно при резком погружении под воду.

— Тревога. Декомпрессия отсека. Требуется немедленная эвакуация. Сохраняйте спокойствие и следуйте к ближайшему выходу.

Голос системы звучал ровно, почти безучастно, и от этого казался издевательским.

На лице Блейка на долю секунды исчезло дурашливое выражение. Впервые за всё время в нём мелькнуло раздражение — не страх, не тревога, а именно досада, как у человека, у которого сорвался аккуратно спланированный ход.

— Что за стены делают на транспортниках… — буркнул он. — Из картона, что ли?

Он быстро оценил обстановку, взглядом пробежался по датчикам, быстро падающим цифрам PSI на экране скафандра, по разлетающимся обломкам. Потом повернулся к девушкам.

— Жить хотите?

Вопрос прозвучал без насмешки. Почти деловито.

— Тогда бегом.

Он уже отталкивался от косяка, увлекаясь в коридор, туда, где ещё оставался воздух и где хаос только начинал набирать форму.

Они почти не успели.

Воздух выходил слишком быстро. Позади — крики людей, метавшихся по отсеку, пытавшихся на ощупь найти аварийные выходы, комплекты скафандров. Крики срывались, превращались в хрипы, растворялись в рёве утекающего воздуха.

Блейк двигался уверенно, будто шёл по заранее размеченному маршруту. Иногда он стрелял — короткими, точными очередями — если кто-то оказывался у него на пути. Без злости. Просто устраняя помехи.

По центральному коридору плавали изломанные тела. В невесомости они медленно вращались, оставляя за собой облака алых брызг, словно кто-то нарочно отметил дорогу, Алиса догадывалась кто. Теперь ветер разгерметизации подхватывал их и тянул вперёд — к Алисе, к Саре, к ним всем.

Впереди с глухим, нарастающим гулом опускалась аварийная переборка, отрезая повреждённый отсек от остального корабля. Алиса сразу поняла: они не успеет.

В глазах темнело, в голове стоял глухой звон. Движения стали вязкими, чужими.

Сара уже не сопротивлялась — отключилась. Блейк тащил её небрежно за воротник комбинезона, как тяжёлый, но неважный груз. Его дыхание оставалось ровным, будто ничего особенного не происходило.

— Не так быстро, — сказал он спокойно.

Он резко зашвырнул Сару вперёд — как куклу. Её тело влетело в проём закрывающейся переборки, ударилось о пол. В следующий момент Блейк просто подставил ладонь, упёрся ногами в пол.

Сервомоторы взвыли. Дверь дрогнула — и остановилась, потом подалась наверх.

Блейк даже не напрягся заметно.

— После вас, Алиса, — сказал он, подталкивая её к проёму, потом протиснулся сам.

Переборка захлопнулась и отрезала шум гибнущего отсека. Звук оборвался резко, почти неестественно — как если бы кто-то выключил мир.
Алиса жадно втянула воздух, пытаясь отдышаться. От резкого перепада давления у неё заложило уши, в голове стоял глухой звон. Из правого уха медленно вылезла капля крови и дрожала цепляясь за мочку.

Они оказались в кафетерии — самом большом помещении корабля. Здесь была и столовая, и игровая зона, место, куда пассажиры собирались по вечерам, чтобы разговаривать, пить, делать вид, что время движется быстрее. Для многих это было единственное, что отличало один день перелёта от другого.

Теперь здесь царил хаос.

Мебель, когда-то намертво привинченная к стенам и потолку, свободно плавала в невесомости, сталкиваясь друг с другом и с телами. В униформе офицеров службы безопасности. Некоторые тела вращались медленно, как будто всё ещё искали опору.

Часть стены отсутствовала. На её месте зиял неровный круг оплавленного, ещё слабо светящегося металла. Остро пахло гарью и кровью. За ним — открытый шлюз.

Десантный бот, машинально отметила Алиса. Мысль была чужой, отстранённой, как пометка на полях.

Блейк отбросил винтовку — просто отпустил, как вещь, которая больше не нужна. Она медленно поплыла в сторону, ударилась о стол и исчезла из поля зрения.

Он крепко схватил Алису за руку. Хватка была железной — она сразу поняла: на запястье потом останутся синяки.

Сару он подхватил небрежно, за волосы. Та так и не пришла в себя.

Оттолкнувшись от края переборки, Блейк полетел к шлюзу, увлекая Алису за собой.

Кафетерий, ещё недавно предназначенный для разговоров и выпивки, медленно вращался вокруг них, превращаясь в безмолвное кладбище.

В десантном боте было просторно. Он явно рассчитывался на куда больший экипаж — человек на двадцать, не меньше. Сейчас пустота внутри только подчёркивала его назначение.

Блейк, не глядя, ткнул в панель герметизации шлюза. Механизм сработал мгновенно, с сухим металлическим щелчком. Давление выровнялось.

Он уверенным движением пристегнул Сару в ближайший свободный ложемент. Та так и не пришла в сознание. Движения Блейка были точными, экономными — без суеты, без лишних жестов.

Алису он усадил рядом. Она вяло попыталась сопротивляться, но силы были слишком неравны, и это стало очевидно сразу, без борьбы. Блейк наклонился ближе, и Алиса заметила едва заметное движение его руки.

Автоинъектор. Он был прижат к её шее.

Тепло расползлось по телу быстро, почти ласково. Мысли стали тяжёлыми, вязкими, словно погружались в тёплую воду. Мир начал терять чёткость.

Не обращая на неё больше внимания, Блейк оттолкнулся и подлетел к пилотскому креслу. Сел. Щёлкнул фиксаторами.

Десантный бот с глухим лязгом отделился.
В иллюминаторах мелькнул удаляющийся транспорт — большой, неуклюжий, всё ещё живой.

Зрение Алисы расплывалось, но, собрав остатки сил, она всё-таки окликнула его, хотела крикнуть, но получился лишь шопот:

— Таймер… Отмени взрыв бомбы. Ты обещал!

Блейк развернулся в кресле. Его улыбка была прежней — ровной во всё лицо, странной, нечеловеческой.

— Алиса, — сказал он спокойно, — я наглый лжец. Никакой бомбы не было.

Ответить она уже не смогла. Изображение Блейка раздваивалось, теряло контуры. Слова перестали связываться друг с другом.

Последней мыслью, прежде чем сознание окончательно погасло, было простое и почти детское облегчение: пассажиры, кто уцелел, в безопасности.

А потом — темнота.

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты (Глава 1)
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)
Глава 7 Касаясь пустоты (Глава 7)
Глава 8 Касаясь пустоты (Глава 8)
Глава 9 Касаясь пустоты (Глава 9)

Борьба одиночки против толпы обречена. Если только ты не очень упёртая одиночка.

Вертолёт снижался над полуразрушенным городом — он мог быть любым: Африка, Южная Америка, Европа; любое место, где интересы местного правительства разошлись с политикой ОПЗ. Абстрактный, безликий город, разрушенный войной. Бетонные коробки без окон, выжженные фасады, сгоревшие остовы машин, вросшие в асфальт, как кости. Пыль висела в воздухе ровным слоем, не поднимаясь и не оседая. VR не считал нужным имитировать ветер.

Я листала меню снаряжения.
Бронежилет — стандартный, без излишеств. Импульсная винтовка с подвесным гранатомётом. Пистолет. Гранаты — их никогда не бывает слишком много. Дополнительные магазины. Боевая аптечка на бедро. Снаряжение появлялось на теле мгонвенно, в VR есть свои условности.

Система вежливо предупредила об обезболивании: если никогда не пробовал наркотики, анальгетики в VR могут не сработать. У меня с этим проблем не было.

Окно предупреждений висело сбоку — настойчиво и честно:

Число противников: 16
Уровень сложности сценария превосходит уровень подготовки пользователя.
Рекомендуется изменить параметры симуляции.

Плевать.

Я подтвердила загрузку и шагнула вперёд ещё до того, как шасси коснулись земли. Асфальт под ногами был неровный, треснувший — слишком реальный. Вертолёт ушёл вверх, и город сразу стал тише. Не пустым — настороженным.

Первый выстрел пришёл почти сразу. Я ушла влево, к стене, прижалась плечом к бетону — от стены полетело крошево. Противники стреляли аккуратно. Без суеты. Не толпа. Группа.

Я выстрелила из подствольника гранатой из укрытия, навесом — на удивление, попала.

Счётчик мигнул: Число противников: 15.

Я двигалась быстро. Никаких эффектных рывков, никаких «геройских» решений. Только углы, укрытия, короткие выходы. Город был против меня — слишком много линий огня, слишком много высоты.

В кино и играх противники обычно просто бегут и стреляют друг в друга почти в упор. В боевом VR так живёшь секунд десять. Здесь укрытие — это жизнь. Остановился — умер. Замешкался — умер.

Меня могла спасти только скорость.

Я рванула по разломанной лестнице, перепрыгивая отсутствующие ступени, чувствуя, как подошвы скользят по крошке бетона. Перила были сорваны, торчали ржавыми обломками — за них не ухватишься. Лестница уходила вверх рывками.

Выстрел пришёлся в последний момент — я даже не успела осознать, откуда. Удар был тупой, глухой, как если бы по грудной клетке приложились битой изнутри. Воздух мгновенно выбило из лёгких, в глазах вспыхнули белые точки.

Бронежилет выдержал, но тело не согласилось. Меня развернуло, шаг сорвался, и я полетела вниз, уже не пытаясь удержаться — только сгруппироваться, поджать голову, принять удар.

Спина встретилась с бетоном тяжело. Мир дёрнулся, сместился, будто кто-то на секунду сбил калибровку. Боль пришла позже — сначала было только осознание, что я всё ещё жива. И что времени нет.

Я рухнула за ржавый металлический контейнер, ударившись плечом и бедром. Металл был холодный, шероховатый, с острыми краями, которые сразу впились в ткань формы.

По контейнеру тут же загремели пули. Он зазвенел, заскрежетал, будто его били молотками со всех сторон. От каждого попадания корпус вздрагивал, передавая вибрацию прямо в кости.

Нельзя останавливаться.
Никогда.

Если ты прижался к укрытию и думаешь, что выиграл несколько секунд, ты уже проиграл. У них тоже есть гранаты. И они умеют считать.

Я перекатилась вдоль контейнера, не поднимая головы, чувствуя, как бетон царапает спину. Выдернула чеку и бросила гранату не целясь — просто в ту сторону, откуда шёл самый плотный огонь.

Взрыв был не громкий, но достаточный. Металл дрогнул, давление ударило в грудь, и мир на секунду стал глухим.

Число противников: 14.

Этого хватило, чтобы уйти.

Я выскочила из-за укрытия и пересекла открытую зону одним рывком, чувствуя, как пули режут воздух рядом — слишком близко, чтобы игнорировать. Каждая из них будто оставляла за собой след, и я шла между ними, не быстрее и не медленнее, чем позволяли мышцы.

Город сжимался вокруг, складывая улицы и проёмы в воронку, направляя меня туда, где выхода нет. Стены, окна, балконы — всё работало против меня, превращаясь в возможные точки огня.

Именно в такие моменты боевой VR перестаёт быть игрой окончательно.

Здесь нет «дальше». Есть только сейчас и следующий метр.

План был прост: занять точку в разрушенном здании и получить преимущество по высоте.

Не вышло.

Безликие враги в камуфляже приближались, аккуратно, без суеты. Они не бежали. Они сжимали пространство.

Я пошла на прорыв. Если преодолеть лестницу, с другой стороны здания должен быть джип с ещё живой батареей. Мобильность — жизнь.

Я выдала длинную очередь, пробегая пролёт. Не целясь — подавляя. Машинально выстрелила по движению слева, наверху. Кажется, мы выстрелили одновременно.

Пуля пробила бронежилет. Я почти не заметила — только тупой толчок, сбивший ритм, как если бы кто-то на мгновение сбил дыхание ладонью. Боли не было. Не сразу.

Тело в камуфляже повалилось вниз, ударилось о перила и исчезло из поля зрения.

Я добежала до окна, внизу увидела трёх врагов, медленно двигавшихся к укрытию, и бросила гранату. Сразу же, не дожидаясь взрыва, высадила остаток магазина длинной, широкой очередью — подавляя, ломая ритм, не оставляя времени на ответ.

Индикатор боезапаса замигал нулями.

Число противников: 9.

Я перезарядила обойму. И только потом осела по стене, позволяя телу на секунду догнать происходящее.

Под бронежилетом было мокро. Не сразу больно — просто неправильно. Голова закружилась, изображение на долю секунды поплыло. Биомониторинг пискнул — давление падает. Пуля задела артерию где-то внутри.

Боевой VR с методичностью умелого садиста моделировал реакции моего тела на внутренние повреждения — честно, без скидок и жалости.

Раньше это был бы конец. Я теряла мобильность — и оставшиеся противники просто добили бы меня.

Хрен вам.

Я сорвала с бедра аптечку, рассыпая на грязный бетон блистеры и капсулы автоинъекторов. Пальцы работали быстрее мысли. Сначала — обезболивающее. Алекс может закрыть мне реальные наркотики, но VR они здесь ничуть не хуже.

Теперь нужна оранжевая. Гемостатическая пена.

Я расстегнула бронежилет, машинально отметив, какая аккуратная дырка от пули на коже. Почти эстетично. Где-то там внутри всё было куда менее аккуратно.

Я приложила автоинъектор к раневому каналу и, стараясь не думать, надавила на кнопку.

Мир залило яркой белой вспышкой боли, когда гемостатическая пена начала расширяться внутри, заполняя пустоты, выползая из раны весёлыми, отвратительно живыми барашками. Тело выгнуло само, без разрешения.

Боль — это всего лишь электрические импульсы моего процессора, которые интерпретирует моя лимбическая система.

Это неважно.

Мобильность важна.

Инъекция стимулятора в бедро. Вот это было хорошо — что там намешали химики ОПЗ в боевой коктейль? Не хочу знать. Муть отступает. Зрение собирается в фокус, мир возвращает резкость. Сердце колотится, но держит ритм — быстро, зло, на пределе.

— Хрен вам всем! — крикнула я, не то управляемым компьютером ботам, не то всему миру сразу.

Я снова на ногах.

Вовремя — в проёме двери мелькнуло дуло.

Я стреляю сквозь стену на опережение. Не целясь, по вероятности. Бетон крошится, выстрелы рвут внутренности помещения.

Число противников: 8

И сразу — в окно.

Падать с третьего этажа с проникающим ранением в живот — очень плохая идея. Даже на на опиатах и адреналине. Даже в VR. Удар выбивает воздух из лёгких. В ноге что-то хрустит. Я отмечаю это краем сознания и двигаюсь дальше.

Боль — это электрические импульсы.

Джип в сотне метров. Управляемый комьютером противник займёт позицию у окна и срежет меня прежде, чем я добегу. Я это знаю. Он это знает.

Окно взрывается.

Я скинула гранату ещё до прыжка — в расчёте на то, что бот сделает логичное. Попытается добежать до окна и застрелить меня в спину.

Число противников: 7

Взрыв за спиной глухой, плотный. Осколки стекла и бетона сыплются дождём. Здание не выдерживает и бетонные плиты складываются как карточный домик.

Число противников: 6

Я улыбаюсь, чувствуя кровь на губах. Какой у меня сегодня удачный день.

На бегу, хромая, чувствуя, как нога подламывается, но держит. Пока держит.

Джип совсем рядом. Старый, изношенный, с облезшей краской и треснувшим лобовым стеклом. Но я знаю его. Из прошлых попыток. Он на ходу.

Я влетаю в салон, рву дверь, падаю на сиденье, захлопываю её. Руки дрожат, но делают своё. Контакт. Питание. Пуск.

Джип дёргается, мотор кашляет и оживает. Я вдавливаю педаль, не глядя назад. Пули бьют по корпусу, одна прошивает крыло, ещё одна — стекло, но уже поздно.

Колёса визжат на щебне, город отступает, линии огня рвутся.

Город рвался навстречу, как плохо сжатая пружина. Нет времени разглядывать достопримечательности. Я дёргала руль, уворачиваясь от провалов и остовов машин, джип шёл юзом, подвеска выла, но держала. Один из противников выскочил из-за угла слишком поздно. Я вывернула. Удар был тупой, тяжёлый — тело отлетело в сторону, исчезло под колёсами. Я даже не смотрела.

Под бронежилетом снова стало тепло и липко. Рана в животе открылась. Пена ещё держала, но давление падало, и VR честно это показывал.

По корпусу застучали пули. Стекло разлетелось, приборная панель вспыхнула ошибками. Сзади висел второй джип — ближе, чем мне хотелось. Остались последние. И они были упёртые.

Я почти легла на сиденье, руль удерживала кончиками пальцев, заливая его кровью, и вдавила газ, не глядя. Джип пробил витрину заброшенного магазина одежды, стекло и манекены разлетелись, полки сложились, ткань и пыль взвились в воздух.

Выстрел. Удар в левое предплечье.

Рука повисла сразу, без боли — просто перестала быть моей. Руль вырвался, машину повело. Я видела, как второй джип догоняет, уже почти вплотную.

Я дёрнула парковочный тормоз.

Резко. До упора.

Мой джип развернуло боком, двигатель взвыл на пределе. Я выжала газ до конца. Удар пришёлся в лоб — тяжёлый, с металлическим хрустом. Меня приложило о приборную панель, нос хрустнул. Нужно было пристёгиваться. Второй джип врезался в мою машину, смялся наши машины со скрежетом остановились.

Я выдрала чеку, сбросила ремень с оставшимися гранатами и вывалилась наружу.

Взрыв пришёл почти сразу. Меня швырнуло, как куклу. Ударная волна вдавила в бетон, мир вспыхнул белым и красным. Лицо обожгло, что-то хрустнуло. Один глаз сразу залило кровью. В ушах запищало.

Число противников: 1

Я лежала, пытаясь вдохнуть панхнущий гарью воздух, кожей чувствуя жар пожара, когда на меня навалились.

Последний.

Он был ранен, тяжёлый, тёплый, пах гарью и кровью. Руки сомкнулись на моей шее. Мир сузился до чёрных точек. Грязь. Давление. Паника. Я вспомнила лицо Блейка...

Дотянулась до бедра. Пальцы скользили, но нашли рукоять. Пистолет вышел тяжело, как из чужой руки. Я прижала его к телу врага и нажимала на спуск пока не опустела обойма.

Он обмяк.

Я столкнула его с себя, но больше не смогла подняться. Тело не слушалось. Подо мной в грязи расползалась лужа крови, тёплая, настоящая даже здесь.

Где-то на краю зрения мигнуло: Миссия завершена. Все противники уничтожены.

Но это уже не имело значения, мир гаснул вокруг я проваливалась в темноту. Мир разваливаля как обовавшаяся плёнка. Всё сменилось чувством бесконечного падения...

VR завершился, я сидела в ложементе, вся в поту, с дрожащими руками, и сразу потянулась к вейпу. Затянулась глубоко, жадно. Никотин имел замечательное свойство — самонаграда за усилия.

Я открыла глаза, чувствуя, как накатывает и отступает тошнота. В последнее время переходы из гравитации в VR и обратно — в невесомость реальности — давались мне легче.

Напротив, у стены, висел Алекс. Судя по позе, он был здесь уже довольно давно.

Он бросил мне пакет кофе.

— Я смотрел, как ты занималась. Это было брутально, Алиса.

Искин, разумеется, соглашался с Алексом.

Анализ сессии:
Время принятия решений: ↓ 18%
Доля рациональных тактических решений под огнём: ↑ 32%
Использование укрытий и манёвра: ↑ 31%
Общая боевая эффективность: ↑ ~35%
Физиологический стресс: ↑ 130–150%

Алекс никогда не комментировал мой боевой VR сразу. Он не делал замечаний, не задавал вопросов, не предлагал «снизить нагрузку». Просто висел у стены, если был рядом, или оставался в канале, если смотрел удалённо. Его молчание было плотным — таким, которое чувствуешь кожей.

Я знала, что он смотрит. Через несколько дней как я стала тренироваться в боевом VR он стал иногда приходить в арсенал и смотрел на меня пока я занималась. Он не подключался к моим сессиям, только смотрел картинку боев. Иногда он давал советы, чаще молчал.

Когда я выходила из VR и тянулась к вейпу, он тоже ничего не говорил. Ни разу. Не советовал, не морщился, не делал вид, что ему всё равно. Просто бросал мне пакет кофе или держал пакет наготове, как будто это было частью процедуры.

Я чувствовала, как его взгляд задерживается на моих руках. Иногда на том, как я делаю первую затяжку — слишком глубокую, жадную, как вдох после всплытия. Он считывал это мгновенно. Не как привычку. Как факт.

Однажды я поймала себя на мысли, что если бы он вдруг сказал: «Хватит», — я бы, скорее всего, остановилась. Но он не говорил. И в этом было что-то хуже и лучше одновременно.

— Я смотрю, ты продолжаешь воевать с BLK-конструктом? — сказал Алекс.

Он сделал паузу, словно подбирая формулировку.

— Ты знаешь, что этот режим добавлен в пакет, чтобы показать людям разницу.

Он на секунду отвёл взгляд от экрана.

— Что обычный человек, даже с подготовкой, не может ему противостоять в бою.

О да.

Поединок с BLK, таким же, как Алекс, в симуляции был… показательным.  Мелкокалиберное оружие — неэффективно, подкожная броня из углеродлных  нанотрубок гасила попадания. Даже гранаты его толком не брали. Только крупный калибр. Взрывчатка. Один раз я умудрилась сбить управляемого компьютером бота грузовиком. Это его немного затормозило. Ненадолго.

Не знаю, что именно создавали конструкторы из Hamamatsu Biotech и ОПЗ — может, существо для работы в глубоком космосе, но у них получился танк. Очень быстрый. Намного быстрее человека. Крепкий. Совершенно беспощадный.

Я умирала каждый раз.

Разве что если раньше противостояние длилось секунды, то теперь бой затягивался на пару минут.

Я вспомнила свою выходку в командном центре — тот момент, когда я направила на Алекса пистолет.

Если симуляция хотя бы в общих чертах правильно воспроизводит его возможности. Это не представляло для него ни малейшей угрозы. Даже если бы я высадила в него всю обойму, он бы этого почти не заметил.

Я попробовала тот же фокус в VR — с BLK. Бот за секунду преодолел разделяющие нас метры и оторвал мне голову.

Это было ужасно.

Алекс отвёл взгляд, словно мог слышать мои мысли.

— Алиса, на расстоянии минимум миллиарда миль я — единственный BLK-конструкт. И я не стану с тобой драться.

— Знаю, — сказала я. — Можешь считать это очень странной психотерапией.

Возможно, Алекса беспокоил не сам факт, что я сижу в VR. А то, как легко я в нём остаюсь.
Как быстро привыкаю к боли и смерти. Как мало времени мне нужно, чтобы снова нажать «запустить».

Никотин его тревожил иначе. Он видел, что это мой способ закрыть цикл. Выйти. Зафиксировать: да, я была там, и да, я вернулась. В отличии от наркотиков. Он по крайней мере не пытался лишить меня вейпа.

— Хочешь, я подключусь к твоей симуляции? — предложил Алекс. — В кооперативе, конечно, — он улыбнулся. — Можем пройти миссию вдвоём. Подгоним адекватную сложность.

Хочу ли я видеть Алекса в своих мирах?

Боевых — или вообще любых.

Особенно в тех, где я снова и снова выходила против BLK-конструкта.

Иногда мне казалось, что я пытаюсь победить Блейка. Иногда — что Алекса. А иногда — что просто доказать, что человек может быть сильнее машины, даже если это неправда.

А может, я делала это вовсе не ради победы. Не ради силы. А потому что в этих боях всё было предельно честно: либо ты идёшь дальше, либо тебя убивают. Без объяснений. Без компромиссов.

Я не знала, зачем именно возвращаюсь туда снова и снова.
В место, которое напугало меня до ужаса в первый раз.

Может быть, я училась убивать.
Может — умирать.
А может, просто жить дальше.

У меня не было чёткого ответа — только ощущение, что если я перестану, то потеряю что-то важное. VR всегда был моим побегом от реальности. Принять его присутствие там означало сделать выбор.

— Спасибо, я подумаю.

***

На обед я заказала себе манную кашу. Она была сладкая и напоминала детство как мы жили в особняке рядом с рекой Потомак, в  то время, мама готовила её мне по утрам на молоке. Кашу я, кстати, тогда не любила.

В последнее время я всё чаще ловила себя на мысли, что чётко разделяю воспоминания о прошлой жизни на «до» и «после». Граница была резкой, почти физической. Но всё равно каша оказалась вкусной и идеально подходила для невесомости — ничего не крошилось, не разлеталось.

Алекс напечатал себе суши. Может, ему надоел стейк. А может, он решил попробовать еду, которая нравится мне.

В VR, когда я убила последнего врага, я отчётливо видела перед собой Блейка. Сейчас передо мной сидело то же лицо — и при этом это был другой человек. Странно было об этом думать.

Ещё несколько недель назад один только вид Алекса вызывал у меня животный, неконтролируемый ужас. А теперь мы просто сидели рядом и обедали.

Алекс примагнитил палочки к столу и достал планшет.

— Твой Кодекс сейчас в режиме мимикрии, — неожиданно начал он. — Процессор старается полностью симулировать реакции обычного человека.

Я кивнула, подхватывая кашу ложкой, каша дрожала как желе и пыталась собраться в шар.

— Я знаю серийный номер и активные порты, — продолжил Алекс. — Поэтому могу включить сервисный режим.

Он сделал паузу.

— Не беспокойся. Твоё ядро зашифровано. Это никак не повлияет на твою память или реакции.

Я посмотрела на него.

— Но ты сможешь менять некоторые параметры, — добавил он. — Например, чувствительность к боли.

— Чувствительность к боли? — переспросила я. — Удобно. Как ползунок громкости?

Он поднял взгляд от планшета.

— Да, именно так. Хочешь попробовать?

— Не знаю, — ответила я.

Хочу ли я постоянного напоминания о том, что я — электронная нейросеть в органическом теле? С другой стороны, не то чтобы я могла об этом забыть.

Я посмотрела на манную кашу, на палочки, на планшет в его руках.

— Давай не сейчас, — сказала я.

Он кивнул и убрал планшет, не задавая вопросов.

И я поймала себя на мысли, что, может быть, именно этого и не хватает — уметь  принимать спонтанные решения.

— Нет, я передумала. Покажи, как это работает.

Алекс кивнул и набрал несколько команд на планшете.

— А активировал беспроводную сеть, сейчас твой Кодекс синхронизируется с сервером корабля и выдаст тебе IP-адрес.

— Великолепно. У меня теперь свой собственный IP-адрес. Я усмехнулась -Как у умной колонки.

Я ничего особенного не ощущала, но было немного не по себе. Словно я собиралась заглянуть туда, куда последнее время старательно старалась не смотреть.

Алекс повернул планшет экраном ко мне и отпустил его в свободное плавание. Я поймала устройство и автоматически примагнитила его к столу.

— Это монитор твоего Кодекса, — сказал он. — Всё, что он делает, ты видишь здесь.

Экран был разделён на несколько слоёв: графики, статусы, короткие строки логов. Почти скучно. Как медицинский монитор, а не интерфейс собственного разума.

Я сразу узнала часть панелей.

Контроль боли — действительно ползунки восприимчивости. Почти смешно. Как я тогда сказала Алексу: ты же железяка, можешь боль просто отключить. Оказывается, я тоже могу.

Компенсация сенсорной перегрузки.
Подключение к бортовой сети.
Панель языков и локалей.
Основной язык — английский. Остальные опции недоступны: требуется загрузка языковых пакетов.

«Я говорю на всех языках», — как там говорила Мелоди. Я поморщилась.

Но ниже шло то, чего я не ожидала.

История последних действий.
И фразы.

Мои фразы.

Не текстом — логическими структурами. Узлами, связями, вероятностями. Кодекс фиксировал не только что я говорила, а зачем.

> user_prompt: try?

decision: defer

say("Давай не сейчас")

decision: override

say("Покажи, как это работает")

ENTITY: EG-CIV-ALC-05062274

DHCP REQUEST  → BB-NET

Assigned local address: 10.73.44.222

network: online

Я пролистала дальше.

Фразы, которые я произносила почти машинально, вдруг оказались аккуратно разложены по логике сети: входные данные, контекст, ожидаемые последствия. Не интерпретация. Не оценка. Просто карта.

Я всё ещё была собой. Просто теперь видела, как именно это устроено.

И это почему-то пугало меньше, чем должно было.

Я смотрела на планшет и уже собиралась сказать: твою мать.

Мысль ещё не оформилась в звук, рот только начал открываться, а на экране уже что-то произошло.

Лог обновился.

Строки побежали быстрее.
INPUT: affect_spike_detected

TRIGGER: frustration / surprise

LATENT_OUTPUT: profanity_candidate

IF (verbalization_allowed == TRUE) THEN

OUTPUT_PREPARE: "твою мать"

ENDIF

Я замерла.

Слова ещё не были произнесены, но они уже существовали — как вероятность, как готовый выход, как самый короткий путь сбросить напряжение.

Я закрыла рот.

И в ту же секунду код изменился.

OUTPUT_ABORTED

REDIRECT: silent_processing

— Он это всегда так делал? — спросила я.

— Да, — ответил Алекс. —Ты всегда так делала, просто раньше не видела.

Я убрала окно. Не потому что испугалась — просто стало утомительно. Смотреть на процесс собственного мышления в реальном времени оказалось слишком утомительным. Кодекс честно показывал каждую петлю, каждое возвращение, каждое микрорешение, и через несколько секунд я поймала себя на том, что начинаю думать о том, как думаю. На экране полетели строки.

COGNITIVE LOOP WARNING

event: self-referential analysis detected

process: meta-cognition → recursion

Я смахнула интерфейс, и стало тише.

Я медленно выдохнула.

— Ладно, — сказала я наконец. — Это… неожиданно.

Алекс кивнул и сделал что-то на своём планшете. Ничего демонстративного — почти незаметное движение.

И вдруг я услышала его голос.

Не в ушах.
И не как звук.

Ты меня слышишь?

Я вздрогнула и тут же рассмеялась — коротко, неожиданно для себя. Это было… приятно. Просто присутствие, аккуратное, как касание плеча, когда не хочешь напугать.

— Слышу, — сказала я вслух, а потом попробовала ответить иначе. Слышу.

Он улыбнулся. Совсем немного.

—Мы можем обмениваться текстовыми пакетами в одной сети или напрямую. Ты слышишь это как голос?

Я кивнула. Меня это почему-то порадовало больше, чем все графики и режимы. Не потому что это было удобно. А потому что это было тихо. Без слов, без необходимости что-то формулировать.

Я посмотрела на планшет, всё ещё примагниченный к столу, на погасший экран.

И вдруг в голове возник вопрос — простой и опасный.

Почему я всё ещё чувствую себя собой?

Я видела, как формируются мои мысли. Как слова рождаются ещё до того, как становятся словами. Как код в моей голове выбирает варианты ответов. Всё это было разложено, показано, лишено тайны.

И всё равно — это была я.

Мысль потянулась дальше, и мне стало не по себе. Слишком далеко. Туда, где вопрос перестаёт быть любопытством и становится воронкой. Я не стала его додумывать. Может быть мониор показал очерденое предупреждение и логический овверайд.

Я прикрепила планшет к форме, чуть резче, чем нужно.

— Хватит на сегодня, — сказала я. И в несколько приёмов доела кашу.

Понял, — ответил Алекс в голове.

И я вдруг поняла, что мне нравится именно это: я могу смотреть на себя как на систему — и всё равно оставаться человеком. По крайней мере, пока я сама решаю, когда смотреть, а когда — просто быть.

***

Я заканчивала заниматься в спортзале, когда в голове услышала голос Алекса:
Как закончишь — зайди в командный центр.

Сразу я не пошла. Отдышалась, зашла к себе в каюту, переоделась из спортивного костюма в форму. Проглотила горькие таблетки от радиации и запила их водой. Подумала, стоит ли принимать душ, но потом решила — сойдёт и так. Вечером помоюсь.

Алекс сидел за навигационной консолью. На экране раскладывались орбиты и бюджеты дельта-v.

Солнечная система со всеми внутренними и внешними планетами была маленькой точкой. Если отдалиться ещё, оставался только наш корабль — очень медленно улетающий в никуда.

— Я думал, куда нам лететь дальше, — сказал Алекс. — Ресурсов у корабля хватает. Теоретически мы можем жить здесь годами.

Странно, как человек может привыкнуть к рутине. Жизнь на корабле стала для меня почти комфортной.

— Не так давно я думала вернуться на Землю.

Алекс прошёлся по клавиатуре.

— Теоретически мы можем это сделать, — сказал он.

Орбита изогнулась, проваливаясь в гравитационный колодец Земли.

— Доберёмся лет за двадцать. Два года ускорение, потом дрейф, и торможение за орбитой Марса. Топлива хватит, но впритык.

Я поёжилась. Двадцать лет. Снова идти в криосон у меня не было ни малейшего желания. Моему оригиналу сейчас за тридцать. Через двадцать лет ей будет за пятьдесят. Её дети будут взрослыми, у неё, наверное, появятся внуки.

— Алекс, с "Колыбелью" и Землёй — проехали. Не думаю, что нас там кто-то ждёт.

— Смотри, — он указал на карту. — В пяти а.е. есть станция Узел-47. Местные называют её Фарпоинт. Одна из самых удалённых и при этом обитаемых точек облака Оорта на данный момент. Часть узловых маршрутов. Корабли обычно курсируют между такими станциями.

— У нас есть деньги. Можно перезаправиться. Придумать, что делать дальше.

Я усмехнулась. Ага. Работу найдём. Будем космическими наёмниками в облаке Оорта — как в документалках из сети.

Я осеклась. Алекс помрачнел. Это что и был его план.

— Если у тебя есть идеи получше, — сказал он, — сейчас самое время их озвучить.

Я не ответила сразу.

Смотрела на карту, на тонкие линии маршрутов, на редкие точки станций, разбросанные в пустоте. Это была не мечта и не план — просто новая точка маршрута, куда он нас приведёт, понятия не имею.

— Космические наёмники, значит, — сказала я наконец. Без улыбки. — Звучит хуже, чем есть на самом деле.

Я вздохнула и пожала плечами.

— Но, по крайней мере, это выбор.

Я посмотрела на него.

— Не то чтобы я от тебя устала, Алекс.
На экране панели изображении станции Узел-47 медленно проворачивался на фоне пустоты.
— Просто было бы неплохо для разнообразия увидеть другое человеческое лицо. Чтобы оно было не твоё. Не запись. И не AI-симуляция в VR.

Он, конечно, улыбнулся.

— И не надо улыбаться.

Я оттолкнулась от кресла, позволяя телу медленно дрейфовать в невесомости. Машинально отмечая что не задумываясь выбрала вектор дрейфа чтобы остановится рядом с Алексом.

— Никто не обещал, что я с тобой на корабле останусь. Может, на этой станции и осяду. Найду работу.
Я пожала плечами.
— Или вообще пойду работать в космический бордель.

Алекс перестал улыбаться.
Я думала, он с машинной точностью скажет, что на станции нет борделя — или наоборот, что он есть. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы я успела услышать тихий гул систем — привычный, почти успокаивающий.

— Я думаю, мы разберёмся на месте, — сказал Алекс наконец. Его голос остался ровным, без попытки ответить на шутку. — Запомни: никто на корабле тебя не держит.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Но я был бы рад, если бы ты осталась.

Я ничего не ответила. Просто кивнула. В этом было что-то неожиданно мягкое.

Кто я для него?

Моё отношение к Алексу как-то неуловимо изменилось — особенно с тех пор, как я узнала, что технически отличаюсь от него: другой прошивкой процессора, количеством органики и тем простым фактом, что мне нравится иногда думать, будто я — Алиса с Земли. Та, что когда-то жила в Мэриленде, а потом училась в Гарварде.

Алекс подтвердил орбиту и вывел траекторию на основной экран. Линия будущего курса легла ровно, без изломов. Прямой разгон и томожение, две недели пути, не очень эффективно, но зато быстро и никакого криосна.

— Курс принят, — сказал корабль. — Экипажу приготовиться к динамическим операциям.

Я пристегнулась к креслу. Движения были отработанными, почти автоматическими. Ничего торжественного, никакого «момента старта». Всё выглядело слишком обыденно для того, что мы собирались делать.

Несколько минут ничего не происходило. Корабль перекачивал топливо в баках, выравнивая центр масс из-за повреждённого двигателя. Без этого мы бы просто начали вращаться на месте и никуда не полетели.

Не было толчка. Не было рывка. Только глухой, низкий гул прошёл по корпусу корабля, как далёкий гром. Он не усиливался и не стихал — просто стал частью фона. Я знала что за кормой корбля расцветал термоядерный факел.

Через несколько секунд я почувствовала, как возвращается вес.
Гравитация появилась мягко, будто кто-то медленно поворачивал регулятор. Мелкие предметы, которые неизбежно летали по командному центру, мягко опустились на пол. Пол снова стал полом, потолок — потолком.

Тело отозвалось сразу — давлением в кресле, привычным, почти уютным. Корабль ускорялся. Возникло странное чувство нереальности происходящего: я слишком успела привыкнуть к тому, что вес есть только в VR.

Я по привычке попыталась взлететь из кресла — и только дёрнулась на месте.

Цифры ускорения побежали вверх и замерли на 0.4 g, но даже так я поднималась из кресла тяжело. Несмотря на тренировки, мышцы протестовали внезапной нагрузке.

На экранах оставалась пустота словно мы и не летели набирая километры в секунду.  Слишком далеко. Слишком пусто. Звёзды оставались неподвижными точками, как всегда. Никакого ощущения движения, кроме цифр, медленно ползущих вверх.

Иногда на релятивистском щите вспыхивали короткие индикаторы — столкновения с микрочастицами. Беззвучные, мгновенные. Система отмечала их и тут же забывала.

— Разгон стабильный. Корабль в гравитационном ускорении. Отключение двигателей и разворот на торможение через шесть дней, двадцать три часа, пятьдесят три минуты.

На моих часах обновился таймер.

Я смотрела на это и ловила себя на странной мысли:

Полёт не ощущался как начало пути.

Он больше напоминал продолжение рутины.

Просто ещё один день, в котором мы медленно уходили всё дальше от всего, что когда-то считалось прошлым, впрочем на это можно смотреть иначе, мы приближались к будущему.

Плакат не врёт, он очень совпадает с выражением моего лица к концу просмотра.

В целом это статья почему сериал смотреть не стоит, но решать конечно вам. Кстати фраза
E Pluribus unum - "Во множестве единство" фигурирует на американских банкнотах. И кстати правильный перевод названия "Множество" - а не "Одна из многих" это русские переводчики постарались прводя паралели с "Одни из нас".

К творчеству Винса Гиллигана я всегда относился с большим интересом. Во все тяжкие, Лучше звоните Солу, El Camino — он состоявшийся, чрезвычайно успешный автор. Поэтому, когда я узнал, что его команда работает над фантастическим сериалом с серьёзным бюджетом, я ждал его с искренним интересом. Первый эпизод, в целом, действительно произвёл хорошее впечатление.

****Спойлеры****
Ради вашего же блага не поленитесь прочитать перед просмотром, чтобы не явить лицо главной героини с обложке к концу просмотра.

Завязка выглядит многообещающе: инопланетный вирус передаётся в виде сигнала, который люди сумели воспроизвести в лаборатории, клонировав его из цифровых данных. Тут я, как биологический учёный, по-настоящему порадовался — ДНК или РНК-секвенс действительно можно восстановить и клонировать из цифровой информации, я сам регулярно делаю это в своей лаборатории. Правда сам сериал не может определиться это вирус, бактерия или ни то ни другое.

Инопланетный вирус превращает большую часть человечества в счастливых, но полностью лишённых индивидуальности людей — помните «мы сделаем вас счастливыми» из «Отроков во Вселенной»? Хороший в принципе был фильм, хотя и слегка наивный. Впрочем, я отвлёкся.
На всей планете остаётся всего 11 человек, оказавшихся иммунными и сохранивших собственную личность. Да, да, никакого подкрепления с МКС или подводных лодок ожидать не стоит, авторы сериала однозачно говорят вирус победил.

Миром при этом управляет распределённый искусственный интеллект, называющий себя «Мы», который контролирует заражённое человечество. Причём довольно быстро становится понятно, что «Мы» крайне обеспокоен благополучием иммунных и готов исполнять практически любые их желания и прихоти и в целом на первый взгляд просто хочет сделать всех счастиливыми. Так же каждый заражённый человек является по сути нодой в этой распределённой сети и имеет доступ ко всем знаниям и воспоминаниям всех остальных заражённых.

В целом, завязка выглядит интересной. Хотя мне было бы гораздо любопытнее наблюдать за активным противостоянием человечества такому вирусу, примем как данность, что вирус победил, и эти 11 человек - всё свободное человечество, которое осталось.

Теперь о главной героине - знакомьтесь, Кэрол Стурка. Ей 53 года, она раздражительная, слегка асоциальная лесбиянка, популярная автор авторка любовных романов для женщин про пиратов с преданной фанбазой. Как писательница она достаточно успешна, чтобы позволить себе приличный дом в Альбукерке, где и живёт вместе со своей партнёршей Хелен. Чем собственно занимается Хелен я как-то так и не понял.

Кэрол бухает, глотает колёса, и выдаёт саркастические реплики. Один раз даже вмазывается тиопенталом натрия и записывает свой наркотический угар на камеру - но это всё однозначно ради спасения человечества.

На мой взгляд, выбор такого главного героя спорный - и дело здесь вовсе не в ЛГБТ-повестке. Проблема в том, что Кэрол сама по себе крайне неприятный и неконструктивный персонаж. Она страдает алкоголизмом, обладает непреодолимым желанием жёстко иронизировать и регулярно говорит окружающим вещи, которые трудно назвать просто резкими - они откровенно бестакны и грубы.

Верная подруга главной героини, Хелен - ей в этом сериале сравнительно повезло.

Даже удивительно, насколько сильно Хелен должна была её любить, чтобы годами терпеть настолько нефункционального партнёра. Впрочем, Хелен погибает уже в первом эпизоде - не пережив слияния с вирусом или по какой-то другой, до конца пока не прояснённой причине.

Сипатичная Зося под управлением инопланетного AI.

Чтобы найти общий язык с крайне испуганной и не совсем адекватной Кэрол, распределённый интеллект «Мы» подбирает среди заражённых полячку Зосю, максимально соответствующую вкусам и предпочтениям Кэрол - фактически живое воплощение того образа, который Кэрол годами описывала в своих пиратских романах (только в романах это был мужчина, так как так они лучше продавались, но Кэрол всегда подразумвеала что этот персонаж - женищна). Да, дальше будет ещё страннее.

Гендер Фендер - от авторки бестселлеров.

В целом сериал смотреть интересно - бюджет у эпизодов явно немаленький, так что всё выглядит богато, масштабно и достаточно реалистично. Локации не ограничиваются одним Нью-Мексико. Отдельно стоит отметить хорошую актёрскую игру и очень качественную работу с камерой. В этом смысле уровень производства хорошо знаком по "Во все тяжкие".

При этом у сериала крайне неторопливое повествование. Большую часть времени зрителя погружают в разные стадии горя Кэрол по умершей Хелен. Это горе сопровождается её взаимодействием с «Мы» в роли по большей части Зоси и серией странных, а порой и комических ситуаций, возникающих из-за того, что суперинтеллект стремится буквально исполнить любое желание Кэрол - даже саркастическое или откровенно абсурдное.

Периодически Кэрол как будто вспоминает, что вообще-то она должна спасать мир, и время от времени предпринимает какие-то шаги в этом направлении.

Ну и да - заражённые, как и полагается пришельцам, питаются людьми в виде HDP (human-derived protein), потому что, как выясняется, они не способны убивать по определению - ни животных, ни растения, а кушать хочется всегда. При этом у них остаётся огромное количество мёртвых тел людей, не переживших Великое объединение, которые пускают на питательный коктейль.

Кстати самый цельный и интересный персонаж в сериале, к сожалению большая часть экранного времени с ним посвящено его путишествию своим ходом из Южной америки в США чтобы встретиться с Карлой и вместе с ней спасти мир. В основном мы будем смотреть как он медленно едет по дорогам, пробирается сквозь джунгли и учит английский.

В результате новое объединённое человечество сталкивается с вполне приземлённой проблемой - угрозой массового голода и серьёзного сокращения численности. И при этом всезнающее «Мы», похоже, не имеет внятного решения этой проблемы. Остаётся неясным, является ли это демонстрацией чуждой этики тех, кто запустил вирус, или же намеренной депопуляцией заражённой Земли. В целом несмотря на очень неторопливое повествование и спецефические акценты, сериал смотрится первое время с интересом.

Теперь о том, почему я выбросил сериал, не досмотрев, и после этого буквально хотел промыть глаза хлорамином, вмазаться тиопенталом натрия чтобы всю эту херню забыть, но побоялся что тогда я могу снова, это начать смотреть, придётся жить с этой памятью. И дело здесь вовсе не в ЛГБТ-компоненте сюжета. Он изначально не выдвигается на передний план, и не самый внимательный зритель вообще может решить, что Кэрол и Хелен - просто близкие подруги, живущие вместе.

Во второй серии нам представляют второстепенных персонажей - остальных десять иммунных людей с независимым сознанием. Девять из них не особенно интересны, хотя конфликт между Кэрол и женщиной из Индии местами даже вызывает улыбку.

Мадмазель разрешите вам впендюрить.

Улыбки, однако, не вызывает персонаж Кумба - африканец, который очень быстро открывает для себя все «прелести» новой реальности, где можно получить любые материальные блага и удовольствия. Напомню, распределённый интеллект готов выполнить любую просьбу любого имунного. Кумба беззастенчиво устраивает себе гарем и пребывает в восторге от того, что может получить интимную близость с любой женщиной на планете, просто попросив.

Кумба не хочет спасать мир, его не сильно смущают каннибалистические практики изменённых, и он без колебаний предаётся развлечениям: ест изысканную еду, разыгрывает различные сцены, используя изменённых в роли актёров. Устраивает оргии. Показано всё это довольно откровенно, без оправданий или смягчения - и выглядит объективно жалко и отталкивающе. Керол не остаётся в стороне и откровенно язвит насчёт Кумбы и его нового образа жизни. Даже спасает Зосю от включения в гарем, так как Кумба положил на неё... скажем взгляд. Кстати потом этот поступок Керол будет выглядеть очень неоднозначно. Но мы забегаем вперёд. В целом, по началу, выглядит, что хотя сериал затрагивает очень спорные темы, по крайней мере главная героиня сохраняет моральный компас.

В сериале хватает откровенных сцен, но не хочу чтобы статью удалили за пропаганду ЛГБТ. Хотя сериал сам по себе пропаганда ЛГБТ - парадокс.

Так мы достаточно медленным ходом добираемся до восьмого эпизода - напомню, сериал в целом очень неторопливый. Значительную часть экранного времени (как миниум час за все эпизоды) занимают пространные беседы Кэрол и Зоси «о жизни, Вселенной и вообще»: они играют в гольф, ходят в походы, смотрят на звёзды включая звезду с которой пришёл сигнал. Если вырезать эти сцены и показать их отдельно, получилась бы почти камерная мелодрама о пожилой лесбиянке, потерявшей партнёршу и пытающейся забыться в компании более молодой и привлекательной женщины.

Всё это подано в довольно странном ключе: Зося демонстрирует Кэрол искреннюю симпатию и даже буквально закрывает её своим телом от взрыва гранаты, спасая ей жизнь. Но мы-то понимаем, что это не «полька Зося», которая испытывает к Кэрол романтические чувства, а распределённый интеллект «Мы», который пытается втереться к Кэрол в доверие и вроде Кэрол это тоже понимает.

И вот в восьмом эпизоде внезапно Карл! Кэрол и Зося оказываются в одной постели. И нам показывают жаркую сцену лезбийской любви. В этот момент я подумал: «Ого, сериал действительно лезет в серьёзные дебри». Ведь Кэрол прекрасно понимает, что настоящая Зося не говорит по-английски, вряд ли является лесбиянкой и, по логике вещей, ей всё происходящее не должно быть интересно. Фактически Кэрол делает то же самое, за что ранее осуждался Кумба. Я ожидал, что всё это затевается ради тяжёлой и необходимой сцены, где Зося хотя бы на время возвращает себе индивидуальность и прямо даёт Кэрол понять, что именно с ней произошло и как она себя при этом чувствует в отношении Кэрол и того что она сделала. Но ничего подобного не происходит.

Сюжет продолжает развиваться в том же мягком мелодраматическом ключе. Кэрол не испытывает ни малейшего чувства вины за свой поступок - напротив, она начинает писать новый роман, в котором наконец меняет пол главного героя на женский. Это всё подаётся как офигительный рост главной героине где она наконец перестала от себя прятаться. Вместе с восторженной Зосей, проснувшейся после бурной ночи, они обсуждают, как это изменение сюжетно «укладывается» в предыдущие главы. Всё происходящее подаётся исключительно в романтической интонации. А начинаю осознавать на что я собственно потратил целый "рабочий день" своей жизни.

Судя по названию и описанию следующей серии - «Девушка или мир» - Кэрол и Зося отправляются в романтическое путишествие и ей предстоит сделать «трудный выбор» между своей новой подругой, фактически управляемой ИИ, и спасением человечества. На этом месте я сериал выключил и восьмую серию смотреть не стал, но ещё долго смотрел в экран.

Дело здесь даже не в отвратительном поступке главной героини, а то, как сериал настойчиво предлагает зрителю принять его как норму: через мелодраматическую интонацию, эмоциональную музыку и полное отсутствие рефлексии или последствий. Зрителя как будто пытаются обмануть - заставить поверить, что если событие подано красиво и «чувственно», то оно автоматически перестаёт быть проблемным. Это этот африканский мужик отвратителен в своей тупости узости взглядов и простоте. Вот тут настощяее сексуальное насилие чистая незамутнённая лезбийская любовь. И судя по комментариям на Реддите значительная часть зрителей это именно так и воспринимает.

Вместо честного разговора о границах, ответственности и цене одиночества сериал выбирает эстетизацию и подмену понятий. Научная фантастика, обещавшая сложный этический конфликт, сводится к манипулятивной мелодраме, которая требует от зрителя не мышления, а эмоционального согласия.

Собственно какая-то внутрення логика в этом есть, явно проводятся паралели между женской литературой которую писала Кэрол и вирусом поработившим человечество оба погружают своих жертв в сладкие и фальшивые грёзы. Самое неприятное, что истинные намеренья сериала вылезают к 8 эпизоду когда зритель уже провёл с персонажами довольно долгое время.

Подводя итог, сериал получился очень и очень на любителя. По сути, это очередной «роман» Кэрол о лесбийской любви с завуалированным и крайне проблематичным подтекстом сексуального насилия, помещённый в странный сеттинг якобы серьёзной научной фантастики.

Зачем в этот проект пошёл состоявшийся сценарист Винс Гиллиган, да ещё и с таким масштабным бюджетом, мне понять трудно. Ещё сложнее — почему на протяжении значительной части сезона сериал упорно притворяется фантастикой, прежде чем окончательно раскрыться как мелодраматическая история ЛГБТ отношений с научно-фантастическим антуражем.

Update:
Сериал я досмотрел, там была одна серия и она не существенно изменила моё мнение о просмотреном. Из интересных сцен, когда девочка вливается в ряды "Мы" и её семья которая ей расказывала о том как они хотят быть с ней просто расходится и бросает деревню, декорации больше не нужны. Это кстати пробегало в сценах с Кумбой когда он казино рояль симулировал. Но тут довольно жутко. Встреча с Клэр и Манусом вышла интересной и его эксперименты с радиосигналом. Но романтическое путишествие Клэр и Зоси не очень. Атомная бомба в финале, ну не знаю, что на радикально может изменить даже если в сериале её действительно собираются взорвать в какой-то момент, на мой взгляд ложная ветка сюжета подогреть интерес ко второму сезону. В целом очень медленный сюжет вдруг немного ускорился. Никаких финальных откровений последняя серия мне не открыла.

По настоятельной просьбе Kesa13 продолжаю выкладку глав на Пикабу.

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты (Глава 1)
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)
Глава 7 Касаясь пустоты (Глава 7)
Глава 8 Касаясь пустоты (Глава 8)

На борту Чёрной Птицы был ещё один модуль — такой, который я бы никогда не нашёл, если бы не проснулся в нём и не провёл почти полчаса, пытаясь понять, где здесь выход.

В конце коридора нужно было положить ладонь на неприметную панель в идеально гладкой стене. Если у тебя есть доступ, поверхность расходилась, словно вспоминая, что она не должна быть сплошной, и открывала проход в скрытую комнату Чёрной Птицы. У меня доступ был.

По ощущениям она напоминала одновременно модуль криосна, автодок и морг — не в деталях, а в самой идее. Помещение не предназначалось для жизни. Оно предназначалось для работы с телом.

В центре стояла капсула с манипуляторами. Над ней — кольцо нейромаппера с логотипами Hamamatsu Biotech. На панели — сухая надпись:

МОДУЛЬ БИОЛИТОГРАФИИ
ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОРИЗОВАННОГО ПЕРСОНАЛА

Складывая разрозненные фрагменты в цельную картину, я постепенно начинал  понимать, что произошло.

На экране биолитографа тянулись логи — длинные, с временными метками, уходящими на столетие назад.

EG-BLK-ALX-03122183 — объём создан.

Чёрная Птица была военным проектом. В нём солдаты могли умирать и возвращаться после миссий. Секретной программой ОПЗ, вымаранной из архивов и баз данных — и я начинал догадываться, почему.

Память ко мне не вернулась. И, глядя на эти записи, я понял, что могу не беспокоиться — она и не должна была вернуться. Мы мыслили похоже, но память не была обязательным компонентом.

Это лишь мои догадки, но когда-то, довольно давно, один из конструктов EG-BLK-ALX-03122183 просто угнал корабль. Может быть, сломал программирование. Может быть, устал от бесконечной череды миссий, смертей и возрождений. Если ты капитан, это не так уж сложно.

Потом были десятилетия жизни на окраине Солнечной системы.

Я смотрел логи. Капитан умирал часто — раз, иногда два раза за десятилетие. Внешняя Солнечная система — опасное место, даже если ты усиленный боевой конструкт. И каждый раз система, потеряв сигнал кодекса, без колебаний восстанавливала его тело и разум в этой комнате.

Десятилетие назад, по одной ему понятной логике, этот капитан похитил земную девушку — Алису. А затем сделал её копию.

В логах была запись.

EG-CIV-ALC-05062274 — объём создан. Теперь я знал номер её кодекса.

Возможно, мне просто были нужны деньги, владеть космическим кораблём это дорого, даже если сам корабль не твой. За неё заплатили выкуп. Сумма на моём банковском счёте — перевод от Марсианского правительственного траста — на это вполне недвусмысленно указывала. Может там было что-то ещё, теперь уже не узнать.

Файлы нейроскана повреждены, но машина всё ещё работала.
Запасы стволовых клеток. Протеиновые фракции. Энергетические фокусы. Напечатать человеческое тело проще, чем систему BLK, но даже так у капитана оставалось ещё три–четыре жизни в запасе.

Потом, два года назад, что-то пошло не так. Корабль пострадал, а капитан в очередной раз погиб. Только на этот раз не осталось архивов — бесконечных петабайт личности, размазанной по столетию, со всеми его желаниями, страстями и преступлениями, которые, как это часто бывает, давно слились в одно.

Искин Чёрной Птицы делал всё, что мог.

Один архив — повреждён.
Другой — недоступен.

Он перебирал хранилища последовательно, методично, без понимания, что именно ищет, пока не добрался до древнего диска голографической памяти, подключённого к системе архаичным сетевым кабелем. Корабль, печатающий свой экипаж...

Я представлял, сколько дней система копировала эти файлы в оперативную память по медленному каналу.

В комментариях к архиву значилось:
Тестовая сборка.
Свободный агент.
Поведенческие нормы не заданы.
Только для тестирования в VR.
Не печатать.

Я был ошибкой.
Тестовым билдом того, того кто позже назвал себя Блейком.

Архив Алисы был разрушен, но мне достаточно было нажать несколько кнопок — и система собрала бы ещё одного меня. Эта мысль была по-настоящему жуткой. И хуже всего — система не видела в этом проблемы.

Интересно, есть ли между нами принципиальная разница.
Или нет.

BLK — он выбрал первые три цифры и назвал себя Блейк. Я — вторые.
Мелочь. Случайность. Или всё-таки разные модели сознания.

Мне хочется верить, что это так.
Что я не приду со временем к тому, чем он стал.

Теория хаоса, к которой человеческое сознание имеет прямое отношение, говорит простую вещь: минимальное отклонение в начальных условиях со временем приводит к совершенно другому результату. Так что статистика на моей стороне, но кто знает.  

Я знаю только одно — я буду стараться, чтобы этот результат был другим.
А получится или нет — это уже другой вопрос.

Иногда мне казалось, что вопрос личности слишком упрощают.
Будто она — сумма воспоминаний, привычек, реакций. Как если бы человека можно было аккуратно разобрать на фрагменты, сохранить каждый по отдельности — а потом собрать обратно без потерь.

Но если это так, почему мы так боимся потери памяти?
Почему амнезия кажется смертью, даже если тело остаётся живым?

Возможно, дело не в самих воспоминаниях.
А в непрерывности.

Личность — это не архив. Это процесс, который нельзя остановить и запустить снова без шва. Даже краткая пауза оставляет след — как пропуск кадра в плёнке, который невозможно восстановить, даже если остальные кадры на месте.

Если человека можно скопировать целиком — со всеми воспоминаниями, страхами, привязанностями, — кто тогда проснётся в новом теле?

Оригинал? Или тот, кто помнит, что был оригиналом?

И ещё более сложный вопрос: имеет ли значение, знает ли он об этом?

Если копия не помнит момента своего начала, если её сознание разворачивается уже в движении, без ощущения старта — имеет ли она право считать себя продолжением?

Или это право существует лишь до тех пор, пока не появляется знание о разрыве?

Мы привыкли думать, что личность — это «я».
Но, возможно, она ближе к траектории, чем к точке.

К тому, как мы становимся собой, а не к тому, кем нас создали.

И тогда вопрос звучит иначе: не можно ли скопировать человека — а кто решает, в какой момент он перестаёт быть собой. Я медленно вылетел из отсека и автоматика услужиливо погасила экраны и свет.

***

Короткий сон имеет один существенный недостаток — избыток свободного времени.
Так что какое-то время я просто висел в полумраке каюты, глядя, как медленно дрейфуют тени от сервисных индикаторов по стенам.

В 03:45 кто-то постучался.
Между ударами была пауза — слишком длинная, чтобы быть случайной. Словно Алиса не была уверена, стоит ли вообще стучать. Возможно, она долго висела в коридоре перед дверью, не решаясь поднять руку.

Я открыл. Она переоделась в обтягивающую фотболку и шёрты в которых обычно занималась в зале. Зрачки у неё были расширены почти до предела, движения — чуть замедленные, как будто между мыслью и действием вставили тонкий, но заметный буфер. Не шаталась, не теряла ориентацию — просто была на долю секунды позже мира.

— Привет, — сказала она негромко. —Я зайду?

Я молча отодвинулся, пропуская её внутрь. Машинально отмечая, что это первый раз, когда она зашла в мою каюту.

Она не сразу вошла. Несколько секунд стояла в проёме, держась рукой за раму, будто фиксировала координаты. Потом отпустила и плавно втянулась в каюту.

— Я не сплю, — сказала она зачем-то. — Уже давно.

— Я вижу, — ответил я.

Она кивнула, принимая это как достаточное объяснение, и зависла у стены, не прикасаясь к ней. Смотрела не на меня — куда-то мимо, на интерфейс климат-контроля.

— Знаешь, — сказала она после паузы, — странное чувство. Когда времени слишком много, а прошлого... — Она не закончила.

Я ничего не ответил. В такие моменты любая реплика звучала бы либо лишней, либо фальшивой.

Она наконец посмотрела на меня.

— Я подумала… — начала она и замолчала. Не потому, что не знала, что сказать. Скорее потому, что решала, стоит ли продолжать.

В каюте было тихо. Только слабый гул циркуляции и едва слышное поскрипывание корпуса — как напоминание о том, что мы всё ещё куда-то летим, даже если кажется, что стоим на месте.

— Можно я просто побуду здесь? — спросила она.

Не просьба.
Не вызов.
Скорее, запрос на временное совпадение координат.

— Можно, — сказал я.

Она кивнула и осталась стоять там, где была, не приближаясь и не отдаляясь. Как будто любое движение сейчас требовало бы слишком чёткого намерения.

Я понял, что эта ночь будет длинной.

— Ты знаешь, — сказала она, задержавшись у двери, — я сегодня многое поняла о себе.
Я думала, что я Алиса Колдвелл с Земли. Что судьба просто забросила меня куда-то далеко, очень далеко. Что если верить в себя и достаточно стараться, то можно вернуться.
Она усмехнулась. Не зло. Почти весело.
— Но это ведь самообман.
Она провела пальцем по виску, словно пыталась нащупать под кожей оптический порт.

— Например, — продолжила она, — что в правильном костюме и с правильной улыбкой я могла бы стоить тридцать тысяч BTI. — Ты, кстати, вполне себе можешь позволить, даже без кредитов.

Хочешь могу даже напечатать одежду как из ролика, даже серийный номер, какой-там у моего кодекса? — «Я Алиса, она натужно улыбнулась, но продолжила. Я могу организовать ваш быт и полностью доступна в роли вашего сексуального партнёра», — процитировала она рекламным тоном.

Я понял.

— Алиса, — сказал я, — ты не в себе.

Она пожала плечами.

— Немного. Не переживай, я не собираюсь ничего… — она сделала неопределённый жест рукой. — Я просто пришла проверить.

— Что?

Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.

— Если я продукт, — сказала она, — то, может быть, я хотя бы качественный? Блейк говорил, что качественный. Ну то есть не говорил… она замялась.

Она подлетела слишком близко, немного не расчитала толчёк, затормозила упёршись рукой мне в грудь. Она всегда избегала меня касаться, но сегодня было иначе.

— О, смотрю, ты не выбросил спальный мешок, — сказала она почти весело и кивком указала на спущенную «медузу», прикрученную к потолку.  — Давление подпустило, но там насос есть. Подкачаем?

Не дожидаясь ответа, Алиса пролетела по каюте перевернулас зацепившись за потолок, так что наши лица оказались близко друг от друга и я почувствовал её запах, теплый и приятный. И уверенно нашла у мешка сервисную консоль. Пальцы пробежались по панели. Помпа зажужжала — негромко, деловито — и оболочка начала медленно наполняться, принимая форму.

Я смотрел на это несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что именно означал этот предмет. В невесомости партнёры разлетаются. И мешок был нужен не для сна.

Я почувствовал возбуждение. Какая-то часть меня уже всё поняла раньше.

Не рациональная. Не та, что анализирует, сравнивает, взвешивает. Простая, животная, давно не спрашивавшая разрешения. Та, которая отметила: она пришла сама. Та, которая зафиксировала уверенность в её движениях, спокойствие голоса, отсутствие страха.

Я знал, что это не аргумент.

Знал, что «она сама» — худшая из возможных формулировок.

Она действительно не Алиса Колдвелл. Не человек с Земли, которого судьба занесла слишком далеко. Она — биологический конструкт с её памятью. Так же, как и я — не тот, кем был когда-то.

На секунду мелькнула мысль: может быть, если мы это сделаем, нам обоим станет легче. Будто пустота внутри — это просто нехватка правильного тепла.

Я достал планшет. Не глядя на Алису, ввёл команду.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Закрываю тебе доступ к наркотикам в автодоке, — ответил я спокойно.

Пауза.

— Ты не имеешь права, — резко сказала она. — В этом дерьмовом корабле только VR и таблетки нормальные.

Я наконец посмотрел на неё. Она молчала несколько секунд. Потом лицо изменилось — сарказм ушёл, осталась чистая злость.

— Значит, вот так, — сказала она. — Решил, что как всегда, знаешь лучше?

— Нет, — ответил я. — Я решил, что ты не товар. И не тестовая версия. Может быть, ты даже не Алиса Колдвелл. Просто Алиса. Другой я не знаю.

— Я не настоящая, Алекс, — сказала она. — Я имитация сознания. Как я сама и очень обстоятельно рассказала на Ассамблее.

— Ну, так и я не настоящий, — сказал я. — Тестовый билд столетней давности, восстановленный по ошибке. Я существую вторую неделю.

Алиса подняла бровь. Ты что-то вспомнил?

—Нет, записи нашёл.

— Это не соревнование, кому в жизни досталась спичка короче, — отрезала она. — Тебе проще. Ты железяка. Можешь эмоции отключить.

Зачем они вообще вас сделали такими… живыми? Обычные роботы были бы куда эффективнее.

Я хотел сказать «нас». Что мы оба сейчас делаем что-то не то. Что нам обоим больно. Но это был не лучший момент.

Она отвела взгляд.

— Ты что боишься?, — сказала она.

— Да, — ответил я. — Что ты используешь своё тело, чтобы что-то себе доказать.

Алиса резко покраснела. Рывком развернулась и полетела к выходу. В проёме она обернулась.

— Пошёл ты, — бросила она. — Поздравляю, Алекс. Ты только что отказался от полностью доступного партнёра.

Дверь закрылась.

Я остался стоять и понял, что это был первый раз, когда я сказал ей «нет».

«Всякий выбор исключает бесчисленные возможности.»
Хорхе Луис Борхес

Глава .

Логан, как всегда, был загружен. Машины медленно ползли вдоль терминала, люди суетились с чемоданами, кто-то ругался в трубку, кто-то уже смотрел в никуда — с тем особым выражением лица, которое появляется только в аэропортах. Небо было затянуто облаками и моросил лёгкий дождь, который дворники смахивали с протяжным звуком. Правый работал плохо и я так и не успел его починить перед отъездом.

Инга притормозила у зоны “Drop off” у гейта и помогла мне выгрузить сумки из нашей побитой временем и солнцем «Хонды». Вещей было немного. Когда уезжаешь на день и надолго — а может, навсегда — вещи теряют ценность, словно понимают, что от них больше ничего не зависит.

Я закрыл багажник и на секунду опёрся на крышу машины. Самолёты взлетали где-то совсем близко, гул накатывал волнами, будто аэропорт дышал.

Я крепко обнял Ингу.

— Я буду очень скучать, Джек, — сказала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я тоже, напишу, как прилечу.

Это было привычное обещание, почти ритуальное. Как если бы слова сами прокладывали, между нами, маршрут.

Она не смогла присоединиться — у неё была незаконченный проект, какая-то вечная жизнь, которая всегда начинается «чуть позже». Мы договорились, что она прилетит через месяц. Я кивал, улыбался, говорил, что это ерунда, что месяц — это почти сразу.

— Всё устроится, — сказал я.

И только потом понял, что полной уверенности в этом у меня нет. Наоборот, во мне было какое-то тяжёлое предчувствие что-то не так. Это нервы подумал я, не каждый день переезжаешь в другую страну.

Инга отстранилась и посмотрела на меня внимательно, будто стараясь запомнить лицо. Мне стало неловко от этого взгляда — слишком долгого, слишком серьёзного для обычного прощания.

— Ты какой-то… — начала она и замолчала.

— Какой?

— Не знаю. Будто ты уже куда-то улетел.

Я усмехнулся.

— Просто не выспался.

Она кивнула, но я видел, что это её не убедило. Мы постояли ещё несколько секунд, не зная, что делать с оставшимся временем, как будто его вдруг стало слишком много, а потом она сделала шаг назад и открыла дверь машины.

— Напиши сразу, как долетишь, — сказала она. — Даже если у меня будет три часа ночи.

— У тебя будет десять-одиннадцать вечера, — ответил я. — Обещаю. Если роуминг не заработает, куплю в Нарите сим-карту для путешественников.

Она улыбнулась — уже привычно, чуть устало, — но в этой улыбке всё равно было что-то настороженное, словно она пыталась поверить словам, а не мне.

— Главное — напиши, — повторила она.

— Напишу, но не жди мой текст, ложись спать.

Я взял сумки, дверь «Хонды» мягко захлопнулась, и на секунду мы оказались разделены не расстоянием, а стеклом. Инга завела двигатель, махнула мне рукой, и машина медленно влилась в поток, растворяясь в аэропортовой суете.

Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем требовалось, потом развернулся и пошёл к входу.

Внутри терминала было душно и шумно. Очереди, объявления, запах кофе и дезинфекции. Всё это обычно успокаивало — аэропорты всегда казались мне местами, где жизнь упрощается до маршрутов и расписаний. Когда ты превращаешься из человека в процесс современного путешественника, случайные покупки в Дьюти фри, чуть менее случайный алкоголь.  

Сегодня не работало.

Пока я шёл к стойке регистрации, меня не отпускало странное ощущение, будто я что-то забыл. Не вещь — мысль. Что-то важное и при этом неуловимое, как сон, который исчезает сразу после пробуждения. Я несколько раз прокрутил в голове утро, сборы, дорогу в аэропорт — безрезультатно. Память уверяла, что всё на месте, но чувство упрямо не проходило.

На стойке регистрации симпатичная девушка Oceanic Airlines приняла у меня паспорт и рабочую визу. Она пролистала документы быстро и уверенно, с тем спокойствием, которое появляется у людей, ежедневно пересекающих чужие границы.

— Мистер Миллер? — спросила она, не поднимая глаз.

—Да.

Она кивнула и ещё раз проверила визу, задержав взгляд на штампе.

Ради неё пришлось на день смотаться в Вашингтон. Граждане США могли посещать Японию без визы, но для работы требовалось разрешение, и это внезапное путешествие в DC до сих пор казалось мне странным и немного нелепым — как будто мир заранее проверял, действительно ли я собираюсь уехать.

— Хорошего полёта, — сказала девушка, возвращая мне паспорт и посадочный талон.

— Спасибо.

Я сдал багаж отошёл от стойки и остановился на секунду, глядя на документы в руке. Всё было оформлено правильно, аккуратно. И всё равно оставалось ощущение, что где-то я что-то упустил. Я прошёл предполётный контроль и порадовался что в прошлом году сделал себе TSA, не нужно было снимать, пояс и ботинки или доставать ноутбук. Я быстро нашёл свой гейт.  Рейс задержали почти на час. Ничего необычного. Логан вообще редко работает как часы. Я не боялся летать — никогда. Даже турбулентность всегда воспринимал как что-то вроде бесплатного аттракциона, а не угрозу. Но сегодня во мне было странное, липкое ощущение, будто я что-то упускаю. Сначала я списал его на усталость. Потом — на кофе. Потом понял, что оно не проходит. Чтобы отвлечься я порылся в рюкзаке достал ноутбук и стал читать своё пригласительное письмо.

Уважаемый Джон Миллер,

Мы рады сообщить, что команда Hamamatsu Biotech рассмотрела Вашу кандидатуру и хотела бы официально пригласить Вас на позицию биоинформатика в нашем исследовательском офисе в Токио.

Бостон — дорогой город. Мы с Ингой жили вместе уже три года, снимали квартиру в пригороде, в Мелроузе, и в целом жили неплохо — нам хватало. Инга работала дизайнером, совмещая фриланс с частичной занятостью в нескольких компаниях. Моя позиция биоинформатика в стартапе позволяла оплачивать счета и довольно часто работать удалённо.

Но денег всё равно всегда было чуть меньше, чем хотелось. Не критично — просто фоном. Постоянным.

Разговоры об ипотеке раз за разом разбивались о первичный взнос: цифра, которая вроде бы существовала где-то в реальности, но никак не хотела приближаться при наших расходах. То же самое касалось и детей. Мы говорили о них осторожно, как о чём-то хорошем, но отложенном — «сейчас не время», «когда нибудь потом», «когда жизнь наладится».

В Бостоне это «позже» легко растягивается на годы, и я всё чаще ловил себя на мысли, что мы живём не в ожидании будущего, а в аккуратном удержании настоящего.

Когда я узнал, что наше подразделение сокращают, я даже не особенно обеспокоился. Это казалось чем-то временным и решаемым: найду новую работу, как находил раньше. Рынок большой, опыт есть, резюме аккуратное.

Я подал заявки на несколько позиций — и не получил ни одного ответа.

Слишком много соискателей на каждую роль. Слишком много одинаково хороших профилей. Никто не читает резюме вручную — их прогоняют через фильтры, скоринговые системы, какие-то внутренние модели. Где-то по ту сторону экрана какой-нибудь алгоритм, решает, кто подходит лучше: по ключевым словам, по формулировкам, по тому, насколько удачно ты оптимизировал файлы заявки под ключевые слова.

Я обновлял резюме, менял формулировки, переставлял пункты местами. Добавлял одно — убирал другое. Становился чуть более «подходящим», чуть менее собой.

Ответов всё равно не было.

А потом пришло письмо от Hamamatsu Biotech.

Не через платформу, не через рекрутинговый портал — напрямую. Кому-то у них зачем-то попалась моя магистерская работа в Бостонском университете. Диплом по интерпретации нейронных сигналов культуры нейронных клеток с помощью AI — старая, местами наивная, но честная работа, о которой я сам давно не вспоминал. Клетки выращивал не я, соавтор из Школы Медицины Гарварда, я только писал код для тренировки нейросети.

Предполагаемая продолжительность стажировки — шесть месяцев, с возможностью продления или перехода на долгосрочное сотрудничество по взаимному согласию.

Деньги были хорошие. Даже очень. Для стажировки — почти неприлично хорошие. Но вместе с этим шло ощущение слишком резкого поворота: другая страна, другой язык, другая жизнь. В Токио я был последний раз ребёнком — мы ездили туда с родителями в турпоездку, и от города у меня остались только обрывки: неон, автоматы с напитками, Токийская телевышка и Дисней Си которого в США тогда не было и чувство, что мир там устроен по другим правилам.

Я перечитал письмо ещё раз.

«Мы верим, что технология способна не только вернуть утраченное, но и переосмыслить границы самой жизни».

Амбициозно, подумал я. Кто знает — может, лет через триста у них и получится. На японском, наверное, эта фраза звучала бы изящнее.

Дальше шёл вежливый, выверенный текст про визовую поддержку, релокацию, онбординг, готовность ответить на любые вопросы. В конце — подпись:

д-р Кэндзи Морита, директор по исследованиям.

Я закрыл письмо и какое-то время просто сидел, глядя в экран. Это был не выбор между «да» и «нет». Скорее между привычным продолжением и чем-то, что слишком сильно отличалось от всего, что мы с Ингой считали «планом».

И всё же где-то глубоко внутри я уже тогда знал, что отвечу согласием.

Наконец объявили посадку. Четырнадцатичасовой перелёт — цифра, от которой уставали ещё до взлёта. В самолётах я спал плохо; так и не освоил этот странный талант — засыпать сидя, с прямой спиной и чужими плечами по бокам. Обычно я сдавался заранее и просто принимал бессонницу как часть маршрута.

Я занял своё место у окна, убрал сумку под сиденье и машинально пролистал меню бортовой системы. Сериалы, фильмы, музыка — стандартный набор способов убить время. Можно было бы устроить марафон всех пяти частей «Аватара». Я даже прикинул хронометраж и усмехнулся: последний фильм длился почти четыре часа, времени всё равно не хватит. Странно успокаивающая мысль — даже здесь, на высоте, что-то остаётся незавершённым по расписанию.

Самолёт начал движение. Ровное, неторопливое, как всегда. Я пристегнулся, откинулся в кресле и поймал себя на том, что прислушиваюсь не к объявлениям, а к собственным ощущениям. Тому самому фоновому чувству, которое не отпускало с утра.

Оно снова было здесь. Тихое. Настойчивое.
Как будто что-то важное уже произошло — просто я ещё не понял, что именно.

Самолёт тронулся слишком плавно.
Я отметил это машинально — как отмечают погоду, не глядя в окно.

Разгон был долгим. Мы были тяжёлые, полные топлива, и бетон полосы тянулся дольше, чем обычно. Вибрация под ногами ровная, почти убаюкивающая. Я поймал себя на мысли, что взлёт всегда похож на обещание: вот сейчас, ещё чуть-чуть, и всё оторвётся — проблемы, город, привычная гравитация.

Нос поднялся.
Очень аккуратно.

Колёса оторвались от земли без толчка, без драматизма. В этот момент обычно приходит облегчение — короткое, телесное: мы летим. На время полёта от тебя больше ничего не зависит, только от пилотов. Я его ждал, но оно не пришло.

Вместо этого появилось странное ощущение, будто самолёт продолжает разгоняться, но не туда.

Сначала это было почти незаметно. Пол под ногами стал чуть менее горизонтальным, чем должен был быть. Не крен — скорее сомнение. Как если бы мир решил наклониться, но ещё не выбрал сторону.

Я посмотрел в иллюминатор.
Город был слишком близко.

Мы ещё не успели набрать высоту, а крыло уже смотрело на воду реки Чарлз Ривер под странным углом. Двигатель справа изменил звук — не громче, не тише, а как будто потерял правильную ноту. Это было похоже на фальшь в музыке: ты не сразу понимаешь, что не так, но тело реагирует первым.

Самолёт начал поворачивать.

Не резко. Не пугающе.
Он просто стал вращаться, как если бы кто-то взял его за кончик и начал медленно крутить вокруг невидимой оси.

Предметы в салоне поползли вбок. Не упали — именно поползли. Стакан с подлокотника соседа сдвинулся на пару сантиметров, завис, потом поехал дальше. Кто-то тихо выругался. Кто-то рассмеялся — коротко, нервно. Молодой парень в зелёной толстовке на ряду кресел через проход вытащил телефон и стал снимать. Я вдруг отчётливо осознал, что его ролик наверняка станет очень популярным.

Пол стал стеной.
Стена — полом.
Запоздало вывалились кислородные маски, мы слишком низко чтобы они были нужны.

Вращение было слишком ровным, как на аттракционе в Шести флагах. Страха не было, только удивление, вот как это бывает.

Телефон в руке завибрировал — связь ещё была. Я открыл сообщения, не глядя; пальцы сами нашли нужный контакт — Инга.

I love u
Я сократил последнее слово до одной буквы.
Отправлено.

В иллюминаторе мелькнуло здание Пруденшал — оно было чуть выше трёхсот футов. Я машинально отметил это и тут же подумал, что так и не оформил страховку. AD&D-бенефит* я бы, конечно, получил.

Мысль была странно практичной.

Я успел подумать: вот и всё.

И это была очень спокойная мысль.

Потом пришла смерть.

Не одна — сразу много.

Я не видел крушения. Я чувствовал, как оно происходит снова и снова. Как будто меня растянули вдоль какого-то бесконечного коридора зеркального корридора, и в каждом отражении я погибал по-разному.

Зеркала разбивались одно за другим.
С хрустом.
Слишком громким, чтобы быть настоящим.

Каждое отражение — я.
Каждый я — не успел.
Их было очень много.
И я знал это точно.

Я должен был исчезнуть вместе с ними — но не исчез.

Взорвались баки с топливом. Горячей волной меня понесло над рекой. Вперёд, сквозь этот зеркальный шум, и вдруг всё стало… плотным. Я летел — или, скорее, проявлялся — сквозь город. Сквозь стекло. Сквозь стены.

Я пролетел через чьё-то окно и почувствовал отголосок чужой жизни: тёплый свет, запах еды, усталость. Потом — сквозь вагон метро, где красная ветка грохотала слишком громко, и я на секунду ощутил полсотни людей сразу — их мысли, раздражение, сонливость, чью-то радость без причины, чью-то печаль.

Это было не видение.
Это было слишком реально.
Потом всё оборвалось.

***

Я очнулся от холода.

И от того, что кто-то кричал.

Я лежал на полу. Голый. Совершенно голый. Пол был покрыт паркетом но, холодный, и первое, что я понял — я жив. Второе — что что-то очень не так.

Моя левая нога была… не здесь.

Точнее, она была здесь, но одновременно — в другом месте. Стекло обжимало щиколотку, как будто я застрял в неправильном срезе реальности. Я посмотрел вниз и понял, что моя ступня находится внутри аквариума. Настоящего, на подставке, с водорослями, пузырьками воздуха и пластиковым Спанч Бобом в роли диспенсера аэрации — слишком обыденного для того, чтобы быть частью сна.

Золотые рыбки лениво тыкались в пальцы, как в что-то новое и непонятное.

Надо мной стояла девушка.

Маленькая, худенькая, в футболке MIT и белых трусиках, с телефоном в руке. Волосы у неё были мокрые, на шее висело полотенце, она только что приняла душ. Глаза — огромные, слишком большие для такого узкого лица, наводя на мысли о японской анимации. Она смотрела на меня так, будто я только что выпал из потолка.

—王德发！ 王德发！你疯了吗？！ — закричала она. — 你是谁？！

Я открыл рот, но не смог выдавить ни слова. В голове было пусто, как после удара, или когда я отходил после наркоза, когда язык ещё помнит форму слов, но не может их найти. Я лежал посреди комнаты — голый, мокрый, с ногой, застрявшей в аквариуме, — и понимал, что это выглядит ровно так же безумно, как она сейчас это видит.

На секунду мне даже пришло в голову, что всё происходящее — какой-то очень странный посмертный опыт. Что вот сейчас, в любой момент, реальность даст трещину, и студентка MIT, у которой я почему-то оказался в комнате, представится архангелом Гавриилом. Или кем-то вроде него. Слишком уж всё это напоминало плохо структурированный сон, где сцены сменяются без логики, но с ощущением внутренней целостности.

Мои родители ходили в католическую церковь. По обычно субботним вечерам, реже по воскресеньям, без фанатизма. Я знал основные молитвы, знал, как выглядят ангелы на витражах, и в детстве какое-то время верил, что мир устроен по божьему замыслу — аккуратно, с объяснениями. Но религиозным я никогда не был. Мне всегда казалось, что если уж существует загробная жизнь, то она вряд ли станет пользоваться символикой из воскресной школы. И уж точно не выберет для первого контакта комнату общежития MIT, аквариум с рыбками и китайскую ругань на повышенных тонах. И что вообще происходит с моей ногой.

Я дёрнул — и сразу понял, что так нельзя.

Аквариум качнулся на подставке, вода плеснула через край, стекло впилось в кожу. Боль была резкой и очень реальной. Я замер, боясь сделать хуже. Казалось, если я продолжу тянуть, аквариум просто опрокинется. Как это вообще работает, стекло целое и в то же время моя нога проходит сквозь него. Мышцы стали затекать. Поза была исключительно неудобная, примерно как когда я сломал ногу катаясь на лыжах в Нью-Гемпшире на рождество и с месяц лежал на вытяжении.

Нужно было по-другому.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить странное, полузабытое ощущение — как вспоминают странный сон после чашки кофе. Не картинку. Не сюжет. А саму логику сна, когда вещи существуют не потому, что должны, а потому что ты так захотел.

Секунду ничего не происходило. Я только слышал глубокое и частое дыхание девушки.

Потом нога освободилась.

Просто — оказалась с другой стороны.

Ступня была мокрой, по щиколотке тянулся свежий порез, кровь медленно смешивалась с водой на полу. Аквариум стоял на месте — целый, невредимый. Только со дна поднималась мутная взвесь, и рыбки метались, потревоженные чем-то, что не могли понять.

Я машинально отметил, что ей нужно чаще менять воду.

Девушка смотрела на меня, не моргая.

Потом телефон выпал у неё из руки. Глухо ударился о пол. Кажется, она набирала 911.

Потом её образ размазался.

Не визуально — иначе. Как если бы момент перестал быть единым. Я видел сразу несколько её движений, наложенных друг на друга.

В одном варианте она отступала, спотыкаясь, и кричала — громко, пронзительно.
В другом — бежала к двери, дергая ручку.
В третьем — пыталась забиться в угол, закрывая голову руками.

Были и другие.

Короткий, неприятный вариант, где она падала без чувств.
И ещё один — слишком чёткий — где она бежала на кухню. Я знал, что там, в верхнем ящике, лежит острый разделочный нож. Не потому что видел. Потому что так было в большинстве версий.

Я понял, что если ничего не сделаю, момент выберет сам. И выберет не лучший исход.

Я потянулся — не к ней, а к распределению. К той части происходящего, которая ещё не успела стать фактом. Это не было похоже ни на движение, ни на усилие, которое я знал раньше. Скорее — на попытку ухватиться за что-то, у чего нет поверхности.

Как тянуть тяжёлый груз, зарытый в мокрый песок.

Ситуация не предполагала спокойствия. Большинство вариантов сопротивлялось. Я чувствовал это почти физически — как давление, как упругость среды. Реальность предпочитала резкие, простые решения: бег, крик, паника. Спокойствие было редким исходом, хрупким, нестабильным.

Я тянул.

Медленно.
Неловко.
Почти без уверенности, что у меня получится. И что я вообще делаю.

Где-то среди всего этого появилась тонкая, едва различимая линия. Версия, в которой она не кричит. В которой не бежит. В которой просто отступает на шаг, хватает воздух ртом и замирает, не понимая, что делать дальше.

Я держался за неё, как за край.

Мир снова стал нормальным — настолько, насколько это вообще было возможно. Она шумно выдохнула, отступила на шаг, спросила с сильным акцентом:

— Ты кто такой? Как ты здесь оказался?

Я не нашёлся, что ответить. В голове всё ещё было слишком много пустоты.

— Привет, — сказал я наконец. — Я Джек. Извини за неудобство.

Сказано это было настолько нелепо, что даже мне самому стало неловко.

*AD&D-бенефит — дополниельные выплаты при наступлении страхового случая связанного с расчленением тела (Accidental Death and Dismemberment). Входит в пакет большинсва страховых компаний.