Всегда кажется, что трагедию можно было остановить одним жестом. Поднять дуло пистолета на тридцать градусов вверх. Палец на спуске. И... пуля растворяется в утреннем небе. Жизнь сохранена, честь формально соблюдена, совесть не отягощена убийством друга. Казалось бы...

Почему же Евгений Онегин, этот умный, ироничный, столичный человек, не сделал этого?

Представим ту минуту у барьера. Противник – вчерашний друг, юноша с дрожащими губами и слишком чистым, слишком нездешним взглядом. Онегин знает,что сильнее. Сильнее духом, опытнее, холоднее. Он мог бы дать Ленскому шанс. Но... Что мешало? Была ли это лишь спесь, или что-то глубже?

Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить — но как раз
Онегин выстрелил…

Одно дело – презирать условности света в гостиных Петербурга, иронизировать над всем на свете. Совсем другое – оказаться лицом к лицу с грубой реальностью провинциального "приличия" посреди заснеженного поля. Зарецкий, этот пeдант, живой воплощение дуэльного кодекса, стоял рядом как суровый страж ритуала. Его присутствие, его возможное осуждение, его будущие сплетни по всему уезду были невыносимы для Евгения. Онегин струсил! Пожалел мальчишку!

Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.

Но дело не только во внешнем давлении. Внутри самого Онегина бушевал свой шторм. Выстрел в воздух – это акт снисхождения. Милость сильного к слабому. А Ленский со своим пылом, со своей "юной лирой", со своей искренней верой в высокие идеалы – он уже давно раздражал Онегина своей "детскостью". Пожалеть его?

Это унизило бы не только Ленского (который, несомненно, воспринял бы такой жест как плевок в свою честь и потребовал бы новой дуэли!), но и самого Онегина в его собственных глазах. Лучше разом покончить с этим нелепым, душным спектаклем. Здесь гордыня сплелась с глубочайшим презрением, причем в первую очередь к самому себе, к этой ситуации, в которую он вляпался.

И была еще одна, самая мрачная струна в этой душевной какофонии – та самая вечная скука, тоска, глодавшая его. Жизнь казалась плоской, предсказуемой, лишенной смысла. Дуэль, даже в ее трагическом варианте, была всплеском адреналина, острым ощущением, выбивающим из болота рутины.

Возможно, подсознательно Онегин шел не убивать Ленского, а убивать свою скуку. Он шел играть в русскую рулетку с судьбой, не до конца веря, что пуля может быть настоящей, что поэт может умереть по-настоящему. А когда увидел бледное, сосредоточенное лицо друга у барьера, его охватило раздражение.

Этот театральный трагизм, эта готовность к смерти – все это казалось Онегину очередной пошлой игрой в романтизм. Выстрел стал жестом глубочайшего отчаяния и отвращения ко всему миру, включая самого себя. Это был выстрел в зеркало.

Пушкин, как гениальный психолог, не дает Онегину легкого выхода – выстрела в воздух. Потому что вся цепь событий вела именно к этому финалу. Отказ от балла, честный разговор с Ленским накануне, извинение у барьера – все эти "двери" Онегин методично захлопывал сам, повинуясь своей гордыне, скуке, страху перед мнением всех Зарецких этого мира.

Выстрел в воздух был бы не в характере того Онегина, который существовал на тот момент. Для этого понадобилась бы иная степень зрелости, иного мужества. А он был еще только на пути к этому прозрению, которое придет позже, слишком поздно, вместе с любовью к Татьяне и осознанием цены содеянного.

Смерть Ленского – страшная плата за это пробуждение. Но, увы, иного пути для онегинской души, закованной в лед цинизма, Пушкин не нашел. Иногда только катастрофа способна растопить этот лед. Жаль, что растопил он его кровью друга.

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)