Доброе утро, Пикабу! Это @Woolfen, последние два месяца я выкладывал на Пикабу большой цикл постов о непривычном взгляде современной исторической науки на Римскую империю 4 века. И вот цикл завершен, Западная Римская империя, как государство, умерла, но при этом на её могиле продолжилась прежняя жизнь...
Другие посты цикла: читать тут ___________________________________________________________________
Довольно распространено представление о том, что в 5 веке на западе империя и остатки античного образа жизни разложились на плесень и липовый мед, все рухнуло и впало во тьму. Однако «империя» была сложным набором институтов, слишком масштабным и всепроникающим чтобы в одночасье умереть, но слишком сложным, чтобы выжить в прежнем виде.
Наверное, самое главное, что стоит понимать - события 5 века (создание независимых варварских королевств и отречение последнего западного императора) не привели к мгновенному краху прежних общественных порядков. Варвары, занявшие место, ранее принадлежавшее императору и его военачальникам, старались сохранить большую часть прежних институтов. Пока они брали на себя вопросы защиты, прежняя бюрократическая вертикаль обеспечивала их ресурсами и поддерживала местное “самоуправление” (в кавычках, так как часть “само” еще с 4 века была крайне условной и чаще всего всем рулили назначенцы из столицы). То есть для обывателя внешне менялось не очень многое.
Теодорих
Наверное, самым явным показателем того насколько сильна была имперская инерция является правление в Италии короля готов Теодориха. Он сохранил и поддерживал в своем королевстве все прежние институты и традиции, а в пропаганде всячески поддерживал образ именно имперского правителя, а также лояльность римской идее. Когда при Юстиниане империя решит вернуться в Италию для многих местных выглядеть это все будет, как очередная гражданская война внутри империи.
Но все же фрагментация запада на отдельные политические единицы не могла не привести к серьезным последствиям:
1. Передел земельной собственности. Шёл он разными методами. Новая власть чаще всего стремилась обеспечить своих воинов и их лидеров земельными наделами, как платой за лояльность и постоянную боеготовность. Где-то, как в Италии, это делалось мягко за счет перераспределения бывших императорских владений и общественных земель, с минимумом изъятий у частных собственников. Где-то, как в Африке, земли отнимались у всех бежавших собственников, а также тех, кто не проявил достаточной лояльности к новым варварским правителям. Между этими двумя крайностями в сущности не было принципиальной разницы - в любом случае в 5-6 веках шло масштабное перераспределение земельной собственности.
У многих представителей имперской элиты виллы были расположены в разных регионах. Если раньше они могли постоянно контролировать их за счет обмена письмами с управляющими и личных посещений, теперь это было делать заметно сложнее. Трудно точно сказать обязательно лишались ли земли все те, кто не проживал в пределах конкретного королевства, но это видится очень вероятным.
Во-первых, владение землями в разных королевствах создавало вопросы двойной лояльности. Во-вторых, без периодического прямого контроля управляющие на местах имели свойство начинать воровать или лениться. Путешествия по землям во владении разных «королей» были едва ли безопасными. А потому такие владения могли сами по себе получить независимость от прежних хозяев, так как “Что ты мне сделаешь, я в другом королевстве?”. В-третьих, схожие проблемы были и с транспортировкой доходов с вилл в других провинциях, что было обычной практикой во времена империи. Поэтому, можно предположить, что в 5 и 6 веке из-за политического распада на западе произошёл схожий распад и прежних систем владения землёй.
2. Появление новых границ вызвало не только падение безопасности передвижений, но и появление новых тарифных барьеров. Империя строилась на возможности торговли на дальние расстояния с минимальными тарифами, а следовательно, и издержками. Теперь же многие прежние торговые маршруты теряли в своей прибыльности, а сети обмена фрагментировались.
Едва ли не более заметным явлением было исчезновение системы анноны и одного из основных её потребителей - имперской армии. Регионы, ориентированные на работу в рамках анноны, оказались в ситуации, когда прежние объёмы производства не отвечают ёмкости доступных рынков, что вызвало ожидаемый спад экономики в них. И если африканская торговля пережила это, хоть и заметно упав в объёмах, то вот в районах северной Галлии, ориентирующихся на поставки продовольствия для армий на Рейне, случился настоящий крах прежней экономической модели и заметное запустение.
3. Если смотреть чуть шире, то исчезновение империи, как канала перераспределения средств из сельской местности в города, подорвало (опять) экономическую жизнь многих из них. Хуже всего, конечно, пришлось Риму, где ранее до четверти населения сидело на снабжении от анноны, после ликвидации которой они оказались в ситуации “сдохни или умри”. Но и для других городов тоже все было не радужно. Имперские власти вкладывали немалые средства в поддержание столиц провинций, делали масштабные заказы ремесленных товаров, продовольствия и роскоши. Новые варварские властители из-за распада многих экономических связей не могли поддерживать прежнюю модель расходов, хотя и пытались, а потому города испытали на себе шок едва ли не больший, нежели во 2 веке, когда впервые возникла ситуация несоответствия их доходов и расходов. И поэтому вновь стал активен процесс “рурализации” - исхода лишнего населения на село, ужимания городов до новых экономически обоснованных границ и упадка их общественной инфраструктуры.
Не стоит считать, что города быстро обезлюдели, как то произошло в Британии, где уже в 5 веке все прежние городские центры оказались заброшены. Этот процесс займет столетия и, как сегодня считается, добьёт античные города Юстинианова чума, вспышки которой периодически происходили с середины 6 века
4. Спад городской экономики шёл параллельно со спадом экономики сельской. Римские виллы, доминировавшие ранее, и выживавшие в предыдущие эпохи за счет своей гибкости, в этот раз оказались впервые в худших условиях, нежели фермеры. Ставка на товарные культуры и рыночный обмен раньше была их силой, а стала слабостью. Исчезновение многих прежних потребителей товаров, ужимание городов и рост издержек торговли на дальние расстояния сделали многие виллы просто экономически невыгодными. Поэтому во второй половине 5 и 6 веках происходит исчезновение значительной части из них, хотя некоторые доживут даже до 8 века.
На месте вилл часто возникали поселения деревенского типа. Мы не можем точно сказать были ли все они поселениями свободных фермеров или их жители находились в какой-то форме зависимости от прежних землевладельцев. Однако, можно с заметной долей уверенности утверждать, что они в массе своей не были рыночно ориентированы. Излишки их продукции все еще перераспределялись через налоги и рынок, но они были заметно меньше, чем в прежние времена.
Указанные процессы шли медленно. Распад прежней имперской экономики протекал несколько веков. Равно как и трансформация прочих институтов общества. Постепенно отмирала бюрократия, так как снижалась и роль налогов в обеспечении армии, и их формы и методы сбора. Вместо покупки лояльности деньгами, теперь это делалось через землю и право на владение ею. Центральная власть в таких условиях могла содержать компактный аппарат чиновников, опуская на графов и баронов вопросы сбора налогов для исполнения взятых обязательств.
Власть вновь приобрела военный характер, а гражданская служба постепенно растеряла все преимущества, полученные во времена реформ 4 века. Поэтому доступ к военной службе стал лучшей гарантией учёта собственных прав. Хотя был и второй вариант - церковь, влияние которой тоже заметно выросло. Многие епископы обладали мирской властью и авторитетом дававшим возможность посоперничать даже с королями. А роль церкви в городских делах нередко становилась вообще определяющей.
Во многих городах именно епископы подхватили бразды правления после того, как имперская власть рухнула. Церковь обладала огромными ресурсами и налаженными системами их извлечения и перераспределения, независимыми от государственных. Епископы, благодаря их усилиям по церковному строительству и поддержке благотворительности, имели огромный моральный авторитет, который и позволял им перехватывать управление на местах.
Таким образом средневековье зарождалось не на руинах античности, а из длительного переосмысления и трансформации её институтов и традиций. «Тёмные века» были куда больше античностью на первых порах, чем это может показаться.
Говорят, что когда человек вырастает, то у него перестают интересоваться “какой его любимый динозавр”, а зря! Сегодня мы будем говорить не о покрытых чешуёй ящерах (кто сказал перья?!), а о покрытых шерстью рептилиях (чего?) и… о России.
Если ты ребёнком девяностых читал книжки по палеонтологии с их красочными иллюстрациями, то неизбежно привыкал к тому, что все основные залежи доисторической фауны находили в Северной Америке. Максимум – в Монголии или Китае, а Россия оказывалась на периферии палеонтологических раскопок. И для этого были как субъективные факторы (книжки же всё-таки были перепечаткой иностранной литературы), так и объективные – бОльшая часть территория нашей страны находится под вечной мерзлотой, и если там что-то само не вытает, то хрен ты о нём узнаешь. Ну, и плотность заселения, конечно, тоже играла свою роль.
Аннатерапсид и двиния из той самой детской книжки
Ну, и вот ты такой читаешь такой про маленькую пушистую двинию (Dvinia Amalitskii), которая вполне по-ежиному выходит добыть подёнок, чтобы прокормить своего единственного детёныша и у реки натыкается на такого же пушистого аннатерапсида (Annatherapsidus petri), который в процессе эволюции отъелся до размеров фокстерьера и тоже хочет кушать, возможно, что и двинию – ему не сильно принципиально. Небольшая мексиканская дуэль животных пермского периода завершается внезапно и мощно – появляется суперхищник Перми, иностранцевия (Inostrancevia alexandri), лапа которой взрывает землю у головы двинии, а несчастного аннатерапсида откидывает движением хвоста. Нет, дело оказалось не в том, что иностранцевия не любит конфликты – просто два мелких хищника оказались на её пути во время охоты, что поделать.
И вот ты видишь всё это приключение, и как-то сложно осознать, что оно вполне себе происходило… примерно на территории нынешней Архангельской области. Да, динозавров у нас в стране не то, чтобы много, но вот более древних рептилий – их мало того, что раскопано, так ещё и добавлено в международную классификацию.
Иностранцевия из той же детской книжки и её добыча — парейазавр, который что-то осознал
Зверозубые ящеры и где они обитают
Зверозубые ящеры или терапсиды – животные, появившиеся на нашей планете в конце палеозойской эры, в пермском периоде. Названы они так потому, что зубы их не были одинаковые, как у прочих рептилий, а различались по форме и функциям — как у зверей: клыки, резцы и коренные. Еще одним отличительным признаком были лапы, что располагались под телом, приподнимая его над землёй, а не с боков. Также есть гипотеза, что обмен веществ тераморфов был на уровне примитивных млекопитающих (утконоса и ехидны). Палеонтологи предполагают, что высшие терапсиды откладывали яйца и кормили детенышей выделениями специальных желез, как современные однопроходные. Ну, и заодно были покрыты шерстью, являясь теплокровными животными.
Да, это нисколько не похоже на реконструкцию выше, но смею предположить, что эти ящеры были разными (о боже, так бывает?). Но где же они жили, если касаться именно нашей страны?
С останками пермских животных жители Восточной Европы, по всей видимости, познакомились много столетий назад. Выходы медоносных пород вдоль западных отрогов Урала интересовали населявшие регион племена с давних времён. Именно в пропитанных минералами меди песчаных линзах и находились отпечатки древних растений и животных.
К сожалению, все они на долгий срок были забыты, но в петровское время, когда России понадобилась собственная медь для пушек, колоколов и монет, появляются первые находки подобного рода. В первой половине XVIII века разрабатывалось множество шахт в тогдаших Вятской, Казанской, Оренбургской и Пермской губерниях, где при добыче руды в формациях медистых песчаников и западноуральской формации, как именовались эти отложения в тогдашней литературе, стали попадаться кости наземных позвоночных, описываются первые «кости рогатой скотины, пропитанные медной зеленью».
Пётр Иванович Рычков, географ и историк Оренбургского края в 1769-1770 годах писал:
В рудниках находятся множество в камень превратившихся костей и других вещей, показывающих премудрость натуры. <…> Нашёл я две окаменелые человеческие кости. Они не только окаменеле, но, находясь между рудою, насосали в себя изходящих из неё паров, так много, что вместо бывшего в них мозгу в одной находилась самая лучшая медная руда, а во внутренности другой видим зарождающийся хрусталь.
Кости ископаемых животных, как «премудрость натуры», долгое время хранились во многих частных коллекциях. Так примечательно, к примеру, собрание редкостей Петра Михайловича Языкова, историка и географа Поволжья, старшего брата известного поэта и друга Пушкина. Среди прочего, у него хранился череп пермского животного, описанного Фишером фон Вальдгеймом как Rhinosaurus jasykovii.
Первые научные описания терапсид из медистых песчаников были опубликованы Стефаном Куторгой в 1838 году — Brithopus priscus, Orthopus primaeus и Syodon biarmicum, как остатков древних толстокожих животных. К тому времени уже были известны лабиринтодоны, отнесённые к рептилиям, плезиозавры, ихтиозавры и фитозавры, столь точное определение весьма фрагментарного материала, отнесённого ближе к млекопитающим, чем к рептилиям, вызывают уважение. Описанный бриотопус хранился в частной коллекции графа Демидова Сан-Донато и был передан в Санкт-Петербургское императорского минералогическое общество для изучения (к сожалению, до наших дней дошёл только слепок), а вот ортопус был в собрании некоего Розенберга и дожил до наших дней. Оба этих образца были найдены в рудниках Пермской губернии, но, к сожалению, без точной географической привязки.
В 1841 году упомянутый выше Фишер фон Вальдгейм описал небольшую челюсть Rhopalodon wangcnheimi, как образец особого рода Rhopalodon murchisoni. А затем — ещё один фрагмент черепа, принадлежащий тому же виду, но позволивший обосновать его родовую принадлежность:
животное представляется диким и прожорливым, для которого подходит имя Dinosaurus
В конце XIX столетия палеонтолог Гарри Сили специально посетил Россию для изучения коллекции пермских терапсид. В своей монографии он описывает Deuterosaurus biarmicus, рассматривая под этим названием и череп из коллекции Эйхвальда, и новый череп, доставленный управляющим Каргалицкого рудника В.Г. Ямбиковым.
Но, несмотря на множество находок, к концу столетия весь собранный материал представлял собой лишь случайные артефакты — планомерными поисками никто не занимался.
И тут на сцену вышел простой русский профессор из Варшавского университета — Владимир Прохорович Амалицкий.
Владимир Прохорович Амалицкий (1860-1917)
Путь из геологов в палеонтологи
Наш сегодняшний герой родился 13 июля 1860 года в селении Старики Волынской губернии. Его отец умер рано, когда мальчику было всего 3 года, и мать осталась почти без средств к существованию. Однако её брат - петербургский врач Полубинский - принял живейшее участие в судьбе маленького Владимира и перевёз его, девятилетнего, в Петербург, где тот и поступил в гимназию.
Несмотря на то, что особыми успехами в гимназии Владимир Прохорович не был отмечен, он отличался любовью к природе и интересам к естественным наукам, а потому, поступив в Петербургский университет на физико-математический факультет, на втором курсе избрал своей специальностью геологию, возглавлявшуюся в то время двумя крупнейшими учёными — Докучаевым и Иностранцевым. Способного студента заметили, и вот на третьем курсе он уже получает возможность вести практические занятия по кристаллографии.
В 1883 году по окончанию университета Амалицкий получает от Докучаева предложение участвовать в руководимой им большой экспедиции по исследованию земель Нижегородской губернии. Это исследование стало для нашего героя серьёзной школой полевых работ, оказавшей влияние на формирование его, как научного профессионала.
В пределах Нижегородской губернии распространены преимущественно отложения пермской системы — не морские, а образовавшиеся на поверхности материков в больших озёрах и дельтах рек того времени, так называемые континентальные, отложения. В морских обычно в изобилии встречаются раковины беспозвоночных, некоторые пласты буквально переполнены ими. Континентальные же, напротив, бедны органическими остатками. Те встречаются здесь лишь в редких небольших участках толщи пород. В морских обнажениях пласты, содержащие ископаемые, почти всегда попадают в разрез, но в континентальных породах подобные участки попадаются гораздо реже, потому они сложнее доступны к изучению.
Во времена Амалицкого эта особенность распространения остатков ископаемых животных в континентальных породах не была известна. Их отсутствие объяснялось тем, что такие породы якобы отлагались в условиях, непригодных для жизни. Континентальные толщи именовались «мёртвыми», «безжизненными», «немыми». Геологи обычно избегали изучать континентальные отложения, находили их неинтересными, не обещающими важных научных данных, хоть их загадочность в смысле происхождения и возраста неоднократно привлекала внимание исследователей.
Обширное распространение континентальных пермских пород на северо-востоке Европейской России поразило молодого учёного. Его ум не мог примириться с утвердившимся мнением о мёртвом, безжизненном характере образования осадков на таких больших пространствах, хотя сам знаменитый основатель пермской системы Мурчисон, а после него и Кейзерлинг не смогли обнаружить здесь ископаемых.
Владимир Амалицкий смело принялся за поиски остатков ископаемых животных и растений в «пестроцветных» глинах, песчаниках и песках Окско-Волжского бассейна. И таки они увенчались успехом — было найдено множество раковин пресноводных моллюсков — антракозид, родственных современным речным беззубкам. Немые отложения заговорили. А сам молодой геолог, уже к тому времени превратившийся в палеонтолога, отнёс их к пермской системе. Но это было только начало его пути.
В 1890 году наш герой женится на девушке на 8 лет младше него и становится профессором кафедры геологии Варшавского университета, где ему приходится почти что заново обустраивать геологический кабинет — музея геологии там не было, он был соединён с минералогическим музеем. Но, несмотря на это,молодой геолог, поняв всё неудобство такого положения, добился своего. Как писала уже после его смерти супруга профессора Анна Амалицкая,
тогда его маленький музей, имевший только одну коллекцию, но прекрасную, знаменитого польского геолога Пуша, все же был беден, но Владимир Прохорович не падал духом и с неослабевающей энергией начал хлопотать о его пополнении собирал сам коллекции, его ученики тоже приносили свои лепты; если только было немного денег в кабинете, сейчас же покупались коллекции.
Кроме всего прочего, в стенах Варшавского университета Владимир Прохорович проявил себя как замечательный преподаватель. Его лекции были одними из наиболее посещаемых, читал он их живо, образно и вносил много индивидуального в свою работу, придавая большое значение научным экскурсиям, которые устраивал постоянно и в широком масштабе.
Уже через год после назначения Амалицкий вместе с супругой посетил Германию и Австрию, где изучал коллекции пермских двустворчатых моллюсков в Дрезденском королевском музее, Мюнхенском палеонтологическом институте и частную коллекцию доктора Родера.
В 1892 году он защитил докторскую диссертацию «Материалы к познанию фауны пермской системы России», где впервые были изучены и описаны пермские двустворчатые моллюски, найденные на территории нашей страны. На основе своих исследований и опираясь на высказывания известных ученых-геологов Зюсса, Неймайра и Оуэна о сходстве фауны и флоры перми с таковыми Южной Африки и Индии, Владимир Прохорович пришел к заключению, что пресноводные отложения северо-запада России действительно сходны с подобными в уже открытых ранее зарубежных отложениях, так что большая экспедиция по их изучению оставалась лишь вопросом времени.
Свои мысли профессор пытался донести до научного сообщества на заседаниях Варшавского и Петербургского обществ естествоиспытателей, но не встретил поддержки. Бытовавшее тогда в среде ученых мнение о резком различии пермской фауны северных и южных материков не позволило объективно оценить его передовые идеи. Но вы же понимаете, что это его нисколько не остановило?
Вид на раскоп в Соколках. Малая Северная Двина. 1899 г.
Раскопки на северо-западе
Для доказательства своей правоты уже в 1895 году Амалицкий за свой счёт вдвоем с супругой отправляется в экспедицию по рекам Вытегре, Сухоне и Северной Двине. И уже на второй год исследований получил наиболее существенные результаты — были найдены остатки растений, отнесенные им к глоссоптериевой флоре, а ещё впервые обнаружен, к сожалению, неудовлетворительно сохранившийся череп ящера, несколько позвонков, часть черепной коробки и часть челюсти с хорошо сохранившимися зубами, которые не позволяли профессору отнести его к рептилиям.
Трёхлетняя экспедиция дала обширную коллекцию, продемонстрированную на выставке VII Международного геологического конгресса в Санкт-Петербурге. На конгресс Владимир Прохорович добирался прямо из экспедиции с новыми находками, а но так как лето выдалось засушливым, а потому река Сухона обмелела, пароходы перестали ходить, и ему пришлось потратить немало сил и средств, чтоб вовремя добраться в Петербург. Но, дело того стоило! Упомянутый выше Гарри Сили сделал на конгрессе доклад, в котором отметил присутствие в коллекциях Амалицкого остатков дицинодонтов и парейазавров — характерных представителей позднепермской фауны Южной Африки.
Сходство флористических остатков, найденных Амалицкими, с таковыми из поздней перми Гондваны, подтвердили выдающиеся палеоботаники профессора: англичанин Сьюорд и француз Цейллер. Это был форменный успех — идеи русского профессора приобрели мировое признание, а за свой вклад в геологическую науку он был избран почетным членом Королевского лондонского геологического общества.
Но вы же понимаете, что остановиться на этом он просто не мог?
Раскопки в Соколках
В 1898 году Владимир Прохорович представляет на рассмотрение Санкт-Петербургскому обществу естествоиспытателей программу по тщательным раскопкам органических остатков в районе нижнего течения Сухоны у Опок и Северной Двины у Котласа. На эти цели ему было ассигновано обществом 500 руб., поддержано ходатайство перед Министерством народного просвещения о пособии в том же размере, а по окончании работ в 1899 г. покрыт перерасход в 490 руб.
Наиболее грандиозные работы производились на правом берегу Малой Северной Двины в Вотложемской волости Великоустюжского уезда недалеко от д. Ефимовской, в месте, называемом Соколки.
Далее я просто процитирую нашего современника, палеонтолога Антона Нелихова, написавшего об этих раскопках в 2010 году:
В июне 1899 года профессор арендовал кусок земли в Соколках и нанял местных крестьян, которые с радостью согласились ломать камень за стакан водки и три копейки в день. Вначале им поручили разбить все конкреции, лежащие на берегу, и постепенно подниматься вверх большими ступенями-уступами. Но раскопщикам постоянно мешали падающие камни. При каждом сильном ударе лома или лопаты на головы обрушивались горсти песка, а то и увесистые булыжники. В конце концов, с обрыва грохнулась большая плита, и Амалицкий решил подобраться к чечевице сверху, раскопав котлован на краю обрыва
.
Но удача опять принялась играть с профессором в прятки. Ни черепов, ни скелетов ему не попадалось. К тому же крестьяне не доверяли Амалицкому, полагая, что он ищет не кости, а золото. Между собой они называли раскопку не иначе как «прииском». Переубедить их никак не получалось. Рабочие прятали кости и вечерами пробовали добыть из них золото. Их били, ломали, прокаливали на костре и даже пытались ковать. Из этого ничего не выходило, поэтому крестьяне решили, что «заветное слово», превращающее камень в золото, знает лишь профессор. Воровать остатки перестали, но скоро подоспела другая напасть. В конце июля, в самую жаркую пору, едва встретились конкреции со скелетами, в деревнях вспыхнула эпидемия сибирской язвы.
В округе стали поговаривать, что в этом виноват профессор, «раскопавший старый скотомогильник». «Трупы» древних зверей, вытащенные из песка, якобы стали оттаивать, разлагаться и разносить заразу. Пассажиры, проплывавшие по реке, подогревали слухи, рассказывая, что над раскопкой «курится» воздух, а рабочие закрывают платками лица от смрада
.
Население в губернии было бедное. Во многих дворах имелось всего по одной лошади и корове. Их потеря становилась чудовищным потрясением. Бывали случаи, когда в холерные и оспенные годы, целые деревни начинали бунтовать, крестьяне от горя сходили с ума, сажали на вилы докторов, а землемеров избивали кольями. Прекрасно понимая нависшую над ним угрозу, Амалицкий послал в Котлас за ветеринаром и стал раздавать своим работникам сулему и карбоновую кислоту, советуя не выгонять скот на пастбище. Те исполнили его рекомендации, но поняли их по-своему. «Спасибо тебе, барин, что, нас жалеючи, не напускаешь на нас заразы», — кланялись они Амалицкому.
Несмотря на такие приключения уже первый год раскопок принёс серьёзные плоды — учёный наткнулся на большую конкрецию, содержащую полный череп парейазавра (Pareiosaurus karpinskii), за которой тянулся ещё ряд конкреций. В этом месте плотно сцементированный песчаник облекал целый скелет около 4 метров длины, лежащий на спине. В средней части линзы также были найдены несколько полных скелетов, лежавших тесно друг к другу, которых позже отнесли к иностранцевиям и парейазаврам. Всего было найдено 5 цельных скелетов, 5 скелетов менее полных и множество конкреций с костями и черепами пермской фауны. Общий вес добытых конкреций с костями составил 1200 пудов, а весь материал занял два вагона.
Собранная коллекция заинтересовала мировую общественности настолько, что фон Циттель от Мюнхенской академии предложил Владимиру Прохоровичу неограниченный кредит на продолжение раскопок и любую цену за собранный материал. Подобное же предложение сделал Артур Вудворд от имени Британского музея. Амалицкий отказался от этих предложений, так как считал, что коллекции должны остаться в России. Однако, всё же для покрытия расходов, связанных с продолжением раскопок и препарировки собранных образцов, были проданы два скелета: один в Германию за 20 000 марок, другой Миланскому музею за 40 000 франков. Ну, а в Петербурге наш герой добился от правительства ежегодного пособия на продолжение раскопок — 10 000 рублей в год на протяжении пяти лет.
Но не только финансы были проблемой — в России не было необходимой школы препарирования палеонтологических находок, а оттого Амалицкому пришлось ехать для обучения в Брюссельский естественно-исторический музей и Британский музей естественной истории, а после было посещено несколько палеонтологических мастерских Парижа, Берлина, Мюнхена и Вены. Всё это дало ему возможность оборудовать в Варшаве первую в России подобную мастерскую.
Препраторская палеонтологическая мастерская в Варшаве
За кадром нашего повествования остаётся общественная деятельность Владимира Прохоровича, но поверьте, когда пишешь о суперзвезде, крайне сложно объять все детали биографии. А потому вот небольшая ремарка, написанная его женой Анной уже после смерти нашего героя:
Как профессор, В. П. Амалицкий был не только хорошим лектором, всегда готовым поделиться своими знаниями со своими учениками, но необыкновенно добрый, отзывчивый, искренне любивший своих учеников. Зато и они любили его, как отца, и всегда шли к нему со своими горем и радостями, зная, что у него найдут сочувствие, добрый совет, а нередко и материальную помощь
Летом 1903 года чета Амалицких вновь отправилась на северо-запад от дома — они совершили путешествие по Ледовитому океану и северным рекам, итогом которого стал очерк, который был посвящён не только профессиональной проблематики, но и встречам с интересными жителями этой земли.
А что там про суперзвезду? В 1906 году по распоряжению министра народного просвещения Петра Михайловича Кауфмана была образована особая «Комиссия по устройству высших учебных заведений России», председателем которой стал вы уже поняли кто. Уже в следующем году в министерство был представлен отчёт с предложением нескольких городов для размещения высших учебных заведений, и министры постановили организовать университет в Саратове и политехнический институт — в Новочеркасске.
Что характерно, Амалицкий затем ежегодно в день основания Императорского Николаевского университета получал поздравительные телеграммы с благодарностью от Городского управления и жителей Саратова.
С 1908 года возобновились работы под Котласом, прерванные в 1905 году, и продолжались до 1914 г. Коллекция неудержимо росла, и Амалицкий решил передать ее Российской Академии наук. Тогда же было достигнуто соглашение между Академией наук и Советом Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, по которому все коллекции Амалицкого и заботы по препарированию и продолжению раскопок передавались в ведение Геологического музея академии. Однако эта передача затянулась на долгое время, и начавшаяся в 1914 г. первая мировая война спутала все планы нашего героя. Были прекращены раскопки, появились новые заботы по эвакуации коллекций и института. Казалось бы, в этой истории, как и во многих в то время, был неизбежен трагичный финал…
Анна Петровна Амалицкая в Ленингаде 1920-1930-е годы
Трагичный финал и наследие
Порой кажется, что масштаб некоторых личностей в истории таков, что даже смерть не является помехой для их планов. По крайней мере, примерно такие мысли появляются в голове при чтении о последних годах Владимира Амалицкого и того, что произошло с его коллекцией дальше.
И если вы ожидаете, что весь накопленный материал погиб в огне Мировой и Гражданской войн, то не спешите с выводами.
Варшавский политехнический институт, директором которого с 1908 года был Владимир Прохорович, в самом начале войны был эвакуирован: в Москву направили весь состав служащих, а в Петроград в Академию Наук — окаменелости. Однако уже в октябре того же года институт возвращается в Варшаву, где остаётся до июня 1915 года, когда снова, уже окончательно, переезжает в Москву.
В ходе этих пертурбаций встал вопрос о расформировании учебного заведения, но Амалицкий смог его отстоять — институт по приглашению общественности Нижнего Новгорода переехал на место слияния Волги и Оки. 1 октября 1916 года состоялось торжественное открытие Варшавского политехнического института в Нижнем Новгороде в здании Владимирского реального училища, куда также были перевезены палеонтологическая лаборатория и часть северодвинских коллекций.
В тот год Владимира Прохоровича избирают почётным членом Российского минералогического общества, непременным членом Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете, а также почётным членом Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей. И тогда же Амалицкие отметили свою серебряную свадьбу, но здоровье нашего героя уже было подорвано переживаниями и трудностями последних лет — палеонтолог тяжело заболел и был направлен для лечения в Кисловодск, где и скоропостижно скончался 28 декабря 1917 года.
После смерти мужа Анна Петровна осталась в чужом городе практически без средств к существованию, хотя ей и была выделена от государства пенсия за мужа в размере 3300 руб. в год, но этих денег не хватало, и на протяжении трех лет Амалицкой пришлось жить временными заработками.
И вот он — тот момент, когда, казалось бы, надо поставить трагическую точку, но не дождётесь! В 1920 году под председательством президента Академии наук Карпинского была создана комиссия по северодвинским раскопкам. Коллекции Владимира Прохоровича были перевезены в Ленинград, где для их выставки отвели обширное помещение в новом здании Геологического музея Академии. Руководство этим новым отделом Геологического музея, получившим название «Северо-Двинская галерея», принял крупнейший русский зоолог Пётр Петрович Сушкин, выпустивший на материалах нашего героя серию палеонтологических работ, получивших мировую известность. В заново организованной препараторской мастерской возобновилась препаровка оставшихся от последних раскопок 1911 -1914 гг. нескольких тысяч пудов конкреций с костями.
Анне Петровне же было предложено место научного сотрудника в созданном отделе, где она и проработала консерватором коллекции до перевода галереи в Москву в 1936 году, где вышла на пенсию в 1937 г. Её трудами коллекция была приведена в порядок, образцы пронумерованы, этикетированы и занесены в каталог. К XVII сессии Международного геологического конгресса, проходившему в Москве 21-29 июля 1937 года, Амалицкая была приглашена почетным куратором Северо-Двинской коллекции позвоночных, смонтированной в новом здании Палеонтологического музея АН СССР.
За это время Анна Петровна опубликовала два очерка, в которых увлекательно рассказала о поездке Амалицких летом 1903 г. на пароходе по северным морям, от г. Архангельска до острова Вайгач. В очерках приведены ценные сведения о жизни и быте жителей Крайнего Севера России в начале XX века, а также геологические, метеорологические и экологические наблюдения в этом суровом краю.
Скончалась Анна Петровна Амалицкая 23 апреля 1939 г. в Ленинградском доме для престарелых ученых в возрасте 70 лет.
Современная выставка северо-двинской коллекции в зале позднего палеозоя в Музее на Теплом Стане в Москве
Что до открытых зверозубых рептилий, с которых мы начали свой рассказ, то их названия — это очень занятная вещь. Крупнейший хищник Перми, иностранцевия, имевшая длину тела более 3 м, из которых примерно 50 см приходилось на череп, названа так в честь учителя Амалицкого — русского геолога Александра Иностранцева.
Небольшая двиния, размером примерно с современного ежа, получила своё имя в честь реки Малая Двина, на которой, собственно, и была впервые найдена и описана.
А аннатерапсид был именован Владимиром Прохоровичем в честь своей жены и был изначально описан, как Anna petri. Уже позже в 1961 году его переименует в Annatherapsidus petri, сохранив всё же часть изначального имени. Как говорится, звезду с неба подарить своей любимой может каждый, но назвать доисторическое животное — это очень мило и дорогого стоит.
***
При желании поддержать автора можно звонкой монетой 4276 6400 1330 3484 (Сбер, Максим Викторович В.)
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!
Также читайте мои тексты первым на других ресурсах:
Доброе утро, Пикабу! Это @Woolfen, я пишу о древнем Риме и не только. Если вам кто-то говорит, что знает самую главнуюпричину по которой пала Западная римская империя, то гоните его и насмехайтесь. Потому что современные историки то на этот вопрос однозначно ответить не могут, но у них есть множество гипотез о том, как вполне здоровое и деятельное в 4 веке государство менее чем за сто лет наполовину исчезло.
Другие посты цикла: читать тут ___________________________________________________________________
4 век для Римской империи — это период радикальных трансформаций: масштабной перестройки государства и общества после всеобъемлющего политического кризиса, охватившего империю в 3 веке. Локомотивом этой перестройки были императоры и их суждения об идеальном государстве, но так как в империи было множество разных фракций и сил, то результат всегда выходил компромиссом между интересами многих.
Общий тренд эпохи заключался в росте вмешательства государства в местное управление ради контроля за сбором налогов и работой военных поставок, большем вовлечении куриалов (местных элит) в работу госаппарата и росте военных расходов. Все это нередко трактуют как целенаправленную попытку построения командной экономики, но именно целенаправленности в этом и не было. Государство пыталось увеличить эффективность извлечения необходимых ему ресурсов, но цели полного подчинения экономики себе не было, наоборот, императоры стремились как можно дольше поддерживать старые институты местного управления и минимизировать вмешательство в работу экономики. Эксперименты Диоклетиана по ручному регулированию оказались провальными и от дальнейших попыток отказались.
Эта картина активного государства, борющегося за свое существование, резко контрастирует с привычным образом упадка и разложения. Да, их признаки мы можем найти то тут, то там, но в то же время можем найти совсем рядом и диаметрально противоположную картину. Это свойственно периодам перемен, тем более в условиях куда менее приятного мира, нежели прежде. Похолодание климата и рост тектонической активности, приводившей к гибели целых городов или разрушению портов из-за цунами, заметно ухудшили условия для экономической деятельности. Рост активности варваров заставил тратить больше ресурсов на оборону, а предполагаемое снижение численности населения из-за эпидемий и войн и, следовательно, числа обрабатываемых земель должно было привести к снижению доходов бюджета. Но привело ли это к перелому, подрыву сил империи?
Парадокс ситуации заключается в том, что ответ на этот вопрос зависит от того, а с какой целью мы его задаем. Зная о том, что западная часть империи меньше, чем через век падет, легко ответить утвердительно.
Но если абстрагироваться от событий 5 века и рассматривать век 4 как продолжение 2 и 3, то получается, что никакой катастрофы в 4 веке не было. В 3 веке империи было куда хуже по всем параметрам, но она выжила. А как метко отметил Питер Браун в «The World of Late Antiquity», с которого начался пересмотр всей поздней античности, провинциальный аристократ 4 века «мыслил себя живущим в мире, в котором восстановился порядок: reparatio saeculi. «Эпоха реставрации» — вот их любимый девиз на монетах и в надписях. IV век — эпоха наибольшего процветания за всю историю римского владычества» [49: с. 34]. Дошедшие до нас нарративные источники полны критики и упреков в отношении имперского курса 4 века, но все они далеки от «апокалиптики», которую рисовали историки эпохи модерна.
Историк Кейт Хопкинс заходит даже настолько далеко, что утверждает следующее: «Ни один современный военный историк не стал бы утверждать, что у римлян не было шансов защитить лимес в пятом и шестом веках, если бы они ставили это своей первоочередной задачей. Скорее, все сходятся во мнении, что римляне растратили значительное военное преимущество в результате того, что равносильно постоянной гражданской войне» [2: с. 189]. Я настолько далеко, чтобы говорить за всех историков, не пойду, но все же дам некоторые соображения о том как влияли события 4 века на падение империи на западе.
Значительная часть усилий современных историков, рассматривающих крушение Рима, направлены на то, чтобы выявить те отличия между востоком и западом, которые могли стать решающими в ходе событий 5 века. И набирается довольно солидный список:
1) На западе сенаторский класс был более влиятельным и могущественным. Это действительно так - многие сенаторы востока получили данный статус в 4 веке, тогда как на западе все еще было немало семейств, кто столетиями копил влияние и авторитет, заседая в сенате. Однако, больший экономический вес сенаторов запада не значит их больший вес политический. Попытки доказать, что в 4 веке на фоне отсутствия императоров в Риме значительно выросла самостоятельность сената упирается в то, что у нас вплоть до середины 5 века нет в принципе никаких примеров, чтобы сенат явно шел против императора и пытался вести свою игру. Если такие попытки и были, то все они были связаны с чрезвычайной слабостью императоров, а завершались тем, что власть брал тот, кто имел больше войск в Италии (и это не обязательно был римлянин - в 5 веке сажать своих императоров будут и варвары), а сенат смиренно принимал эту фигуру.
Да, богатые и влиятельные сенаторы могли добиваться у императоров некоторых преференций, но власть в 4 и 5 веках непременно была у того, кто руководил армией. Оценку масштабов уклонения от налогообложения, что часто ставят в вину сенаторам, провести крайне сложно, но я не очень верю в то, что она была настолько массовым явлением, чтобы подорвать силы империи. Но все же не учитывать этот фактор тоже нельзя, поэтому я отведу ему вспомогательную роль.
2) Слабость имперской бюрократии на западе. Эта точка зрения опирается на то, что пока на востоке основные имперские бюрократические механизмы находились в Константинополе и никуда не перемещались, укореняясь в общественной и городской среде, на западе двор часто переезжал с места на место и это мешало создать постоянный административный аппарат. За 4 - начало 5 века империя на западе сменила 3 столицы: Трир, Медиолан (Милан) и Равенна. Периодические переезды двора не позволяли создать достаточно развитый и единый корпус бюрократов палатина (двора), из-за чего само положение чиновников могло быть более слабым и зависимым от местных элит, нежели на востоке. При этом перемещение двора из Галлии в Италию, вероятно, вызвало недовольство местных элит потерей влияния и доходов от близости императора, что вкупе с провалом обороны по Рейну вызовет желание поддержать узурпатора, готового вернуть прежний статус-кво.
3) Разница в финансовых ресурсах востока и запада. Здесь проблема в том, что никаких точных данных о бюджетах западной и восточной частей империи нет. Поэтому и сравнивать толком нечего. Точка зрения про то, что запад был беднее востока сегодня не оспаривается, но насколько беднее мы попросту не знаем.
Некоторые представления нам могут дать цифры армий востока и запада. Восток содержал значительно большую по численности конницу, обходившуюся минимум в два раза дороже пехотинца
4) Влияние вторжений варваров. Эта точка зрения тоже классическая. Раньше на эту причину вообще вешали всех собак, однако сегодня принято все же считать их важным фактором, но не решающим.
У вторжений варваров было сразу несколько эффектов. Первый - разорение территорий и снижение налоговых поступлений с них. Например, первые два десятилетия 5 века являются важной границей для эпиграфических свидетельств (посвятительных надписей) проявлений эвергетизма (благотворительности) в Италии - все упоминания о них попросту исчезают [42: c. 380]. Что свидетельствует о прекращении данных практик сенаторами, которые были основными благотворителями в Италии. А император Гонорий для восстановления разоренных нашествием готов хозяйств вынужден был после этого снизить налоги в Италии [35: c. 13-14].
Второе - борьба с варварами требовала роста конскрипции (призыва), что било по продуктивности сельского хозяйства, так как из него изымались люди. Кроме того, это требовало и больших финансовых расходов.
Третье - часть территорий варвары захватывали и с них вообще не поступало налогов. Это было в новинку для Рима, так как обычно варвары совершали грабительские набеги, но редко пытались осесть на её землях. Захват значительных территорий Галлии и Испании, приведшие к краху поставок в рамках анноны (натуральный налог продуктами для нужд снабжения армии и ключевых городов) с их территорий, империя может и смогла бы пережить, но когда из-за похода вандалов прекратил существование «африканский налоговый хребет», то аннона лишилась большей части поставок. А это критически ослабило возможности снабжения армии.
5) Слабость центральной власти. Император Гонорий (правил с 395 по 423 года), на жизнь которого пришелся первый серьезный кризис на границе, был крайне слабой фигурой. А мы уже в тексте про бюрократию видели, что в 4 веке императоры сконцентрировали в своих руках значительную часть рычагов управления не только государством, но и обществом. Император должен был балансировать интересы разных фракций и быть сильнее и хитрее прочих игроков. Проблема была в том, что Гонорий был слабее и поэтому им пытались (и вполне успешно) вертеть его царедворцы. В этой игре за престолом регулярно побеждали военные командующие, так как у них была армия и они могли добиться с её помощью подчинения бюрократии. Армия, как и в ходе кризиса 3 века, вновь стала определять политику на западе и все при полном попустительстве самих правителей. А это приводило к тому, что силы армии тратились на борьбу за власть, вместо отражения угрозы варваров.
На востоке, что при Аркадии (395-408), что при его сыне Феодосии II (408-450), император тоже был фигурой слабой. Но при них довольно быстро ведущую роль в управлении государством захватили их родственники, долгое время давившие любые попытки неповиновения. Таким образом власть над государством оставалась в руках императорской семьи, а не переходила из рук в руки достаточно удачливых военачальников.
6) Узурпации. Еще один фактор, который почти не наблюдался на востоке. Кризис 406 года на рейнской границе спровоцировал мятеж британских легионов и попытку узурпации с опорой на Галлию. Мятеж этот случился максимально не вовремя и отвлек на себя значительную часть войск, так как узурпатор воспринимался, как угроза власти, в отличие от варваров. Это была не последняя узурпация на западе, все они были вызваны тем, что местные элиты на фоне неспособности центральной власти обеспечить безопасность в условиях обрушения границы по Рейну начинали искать кого-то, кто это сможет сделать. И почти всегда находили - сначала в имперских командующих, а потом и в самих варварах.
7) Систематическая недооценка кризисов на границах. Рим не раз и не два получал мощные оплеухи от варваров, терял тысячи солдат и отступал из доселе римских земель. Но в 5 веке империя запада, имея кратное преимущество в силах над варварами, не смогла реализовать это преимущество, запутавшись во внутренней политике, ставшей довлеть над военными решениями. Борьба за власть и хитрые политические комбинации отвлекали военачальников от их прямых функций, а императоры, кроме кратко правившего Констанция III (421), дистанцировались от армии и стали сакральной фигурой без реальной власти. Из-за этого фактор варваров раз за разом недооценивался их окружением.
Все эти факторы вместе взятые, какой-то больше, какой-то меньше, повлияли на печальный итог. Где-то империи просто не повезло, где-то был результат системных ошибок и проблем прошлого. Но картина пятого века слишком сильно отличается от таковой в четвертом. И поэтому я считаю, что все-таки определяющими факторами были те, что в явном виде проявились в 5 веке - слабость центральной власти, перманентная борьба за власть, узурпации и недооценки варваров. Империя конца 4 века выглядела колоссом на сильных ногах его полевой и гарнизонной армий, с достаточно мощной экономикой, но даже колосс может пасть, если у него занемогла голова. В этом случае все старые и новые болячки рискуют обостриться и довести до смерти.
И все же, точные причины краха Западной Римской империи вам едва ли кто-то сегодня скажет. Мы многое узнали за последние десятилетия, но это все еще слишком мало.
Источники данной главы:
2 - Сборник «A companion to late antiquity» под ред. Philip Rosseau, 2009 г. 35 - Gilles Bransbourg «The later Roman empire», 2015 г. 42 - «THE CAMBRIDGE ANCIENT HISTORY. VOLUME XIII», 2008 г. 49 - Peter Brown «The World of Late Antiquity», 1971 г. 86 - Волошин Д. А., Ткаленко Н. С. «К оценке фатальности «варварского натиска» для Западной Римской империи», 2016 г.
Ну, шо, мои дражайшие котаны и котанессы, готовы к забористой дичи? Возможно, вы её где-то уже слышали, тогда я вам сочувствую.
История этого сюжета уходит в глубину столетий, когда Россия уже была в списке цивилизованных стран, но множество её территорий были покрыты зимой и заселены дикими зверьми — в 1911 год. Именно тогда в марте The New York Times — серьёзное издание, а не какой-нибудь "Вестник Семиречья" — печатает душераздирающую историю под названием WOLVES KILL BRIDAL PARTY.; Only Two Escape Out of 120 in Asiatic Russia.
Если что картинка к посту — она не из этой статьи, а, как говорит Интернет, из французской газеты Le Petit Journal о той же самой истории, про которую написали американцы. Сама история вышла без какой-либо иллюстрации, простой колонкой посреди газетного листа — такое можно даже было и пропустить.
Но что же случилось в этой самой Asiatic Russia? Для начала там говорится, что суровая зима того года была причиной множества мелких трагедий, связанных с волками, но все их затмевает та, где погибло не менее 118 человек. Ага, разом. Спасибо, что поимённый список не напечатали.
В общем в деревне Обстипово играли свадьбу. Не пытайтесь понять, что за деревня эта такая — она, похоже, существует только в реальности журналистов, но единственное, что мы знаем из статьи, так это то, что оттуда был жених, а сама эта деревня находилась недалеко от Ташкента. Оттуда собственно происходила невеста, потому что, как пишут американские журналисты, свадебный кортеж из 120 человек на санях именно туда направлялся. Почему-то современные интернет-пользователи, которые пишут про это путешествие, этот момент искажают и пишут про то, что свадьба ехала в церковь. Но да кто ж теперь тут всё разберёт.
Но к рассказу.
Земля была покрыта толстым слоем снега, а потому передвигались с трудом, но большую часть пути смогли одолеть без происшествий. А вот судя по всему на подъезде к Ташкенту процессия была атакована злыми узбекскими друидами. Потому что в нескольких милях от города лошади внезапно заволновались, а на лицах путников отразился ужас — по снежному полю к ним быстро приближается чёрное облако. Когда люди смогли его рассмотреть детальнее, оказалось, что это были сотни волков, которые яростно выли, обезумив от голода.
Пара сотен волков, которые в сомкнутом строю по снежной целине атакуют уходящего противника — тут не хватает звуков рожкой, развевающихся знамён и крика «À l'attaque!», звучащегося над всем этим. Ну, или «Vive l'Empereur!», конечно же.
В общем наши хищники в несколько секунд настигли свадебный кортеж и начали методично убивать людей. Хотя те и не думали останавливаться, напротив — решили уйти от погони самостоятельно. Ведь две мили до Ташкента! Вот-вот в степной дали сверкнут родные русские штыки! Видимо, помня подвиг есаула Серова — не иначе — первая дюжина саней пошла на прорыв и сумела на время сдержать волчью ярость. Сдерживали люди её интересным способом — они выкинули из саней всех женщин. Это им не особо помогло — спастись смогли лишь первые сани, в которых ехали невеста с женихом, а также ещё пара мужчин. Проехав несколько сотен ярдов от места бойни и подумав уже, что опасность миновала, выжившие с ужасом увидели вторую стаю волков, которая заходила на них в атаку.
Двое мужчин, сопровождавшие молодожёнов, потребовали, чтобы невеста была принесена в жертву, на что жених ответил отказом, видимо, не столько из любви к супруге, сколько понимая, что предыдущим участникам регаты выкидывание на мороз к волкам женщин никак не помогло. Однако молодожёнов одолели, отправили к волкам да так и добрались целыми и невредимыми, по крайней мере, физически, до Ташкента эти два неназванных мужчины.
Вот такая вот страшная история об альтернативной ташкентской реальности. В целом, это как бы «Таймс», они и через столетие будут на серьёзных щщах писать о призраках советских десантников, напугавших валлийских стрелков. Так что смешные крипипасты у них давняя традиция.
Другое дело, что в интернетах эту американскую статью некоторые товарищи берут за основу и выдают за якобы реальный факт нападения хищников на людей — в нескольких подборках в ЖЖ фигурирует сей опус. Без ссылки на первоисточник, конечно, потому что джентельменам принято верить на слово, какие такие источники данных, ну?
Единственное, что можно точно сказать по итогам прочитанного — у авторов исходной статьи всё было хорошо с фантазией. Или с расширяющими сознание веществами. Потому что вышло что-то в духе средневековых рассказов про людей с пёс ими головами. Только буквально в стиле:
В степи широкой под Ташкентом Нас окружил волчара злой, И три минуты с этим зверем У нас кипел кровавый бой.
Зачем это было написано? Очевидно, потому что публике нравятся хайповые темы, где кровища. А что действие происходит в далёкой и непонятной России — так и отлично, все поверят, никто проверять и не подумает.
В целом, именно для подобных текстов журналисты существуют и работают. До сих пор ничего не поменялось.
Доброе утро, Пикабу! Это @Woolfen, я пишу о древнем Риме и не только. Вот мы и подошли к теме, без которой рассказ о любом древнем государстве становится бессмысленным. О его базе - сельском хозяйстве. Мы уже рассмотрели ранее основные моменты его устройства во 2 веке и тенденции в третьем: там все было не хорошо, но и не ужасно. Однако с четвертым все крайне сложно и противоречиво. Но точно не гроб, гроб, кладбище...
Другие посты цикла: читать тут ___________________________________________________________________
Начнем с самого важного вопроса - населения империи. К сожалению, любые его оценки имеют сомнительную достоверность. У нас нет прямых свидетельств в виде результатов переписей. Те обрывочные сведения, что есть по нескольким небольшим регионам, дают слишком мало информации.
Да, есть косвенные данные - в первую очередь результаты археологических исследований, но они противоречивы и крайне зависимы от контекста. Основной источник — это изучение свидетельств заселенности, из которых можно провести оценку плотности населения. Многие раскопанные участки показывают значительное снижение заселенности в 3 веке, некоторое восстановление в 4, но не достигающее пиковых значений 2 века. Однако, как я уже неоднократно отмечал, эти данные страдают от целого комплекса недостатков.
Первый и самый главный — это разрозненность мест раскопок. Имеющиеся данные показывают высокую вариативность тенденций даже в соседних регионах - пока одни места были заброшены, в других все было стабильно или наблюдался рост [13: с. 392-393; 14: с. 351-353, 538; 42: с. 285; 73: с. 6, 16]. Соответственно, делать широкие обобщения сложно. Тем более есть много причин, почему данные могут нести искажения. Нередко слои 3-4 веков могут быть нарушены предыдущими раскопками или быть обследованы лишь поверхностно. Также существуют проблемы с периодизацией находок и их интерпретацией из-за плохой сохранности. Из-за чего один и тот же массив данных при отбросе и учете находок с сомнительной периодизацией дают разброс числа заброшенных в 4 веке участков от 17 до 75% [73: c. 4]!
Пример противоречивости тенденций в соседних районах французского региона Иль-де-Франс [14: с. 277]
Если обобщать современные работы, то снижение плотности населения наблюдалось во многих регионах, однако делать из этого однозначные выводы о том, что население в сельской местности заметно снизилось невозможно. Не исключены варианты, что в некоторых случаях происходило изменение модели расселения - переселения в другие места, рассредоточение или наоборот концентрация населения вокруг центров экономической активности [14: c. 269-270; 42: с. 287, 309].
Междисциплинарные исследования также не могут дать ответа о сельской демографии. Например, исследования палеоботаников, чаще всего не имеют достаточной разрешающей способности, чтобы четко определить по пыльце хронологическую привязку изменений в обработке земли. Они показывают, что в конце 4 - 5 веках, наблюдался некоторый спад выращивания пшеницы и рост лесного покрова [70: с. 11; 72: c. 634]. Однако надежно связать эти изменения с численностью населения невозможно - снижение эксплуатации сельхозугодий значит лишь, что снизился спрос на её продукцию, но ничего не говорит о причине [73: c. 25]. Да и рост лесов отнюдь не значил, что эти земли выпадали из хозяйственной деятельности, так как именно там обычно выпасали свиней [72: с. 638].
Все эти соображения не мешают некоторым историкам делать широкие обобщения и строить модели долгосрочного снижения населения империи в 4 веке [12], с “кривыми смерти” по которым к концу 5 века в некоторых провинциях оставалось не больше пятой части от населения 2 века даже без учета влияния вспышки чумы Юстиниана. Однако большого признания такие модели не получили из-за шаткости их обоснований.
Тем не менее сегодня не оспаривается, что население империи в 4 веке н.э. было меньше пиковых значений середины 2 века, но насколько — это большая загадка. Без этих сведений мы едва ли можем оценить экономическое положение империи, влияние на него роста военных расходов и т.д. То, что сама экономика немного ужалась — это однозначно, города соврать не дадут. У государства и его элит больше не было ни денег, ни желания поддерживать одинаково высокий уровень расходов на инфраструктуру во всех городах. Но опять же, само по себе это нам говорит чертовски мало.
Хорошо, количественную оценку мы сделать не можем, но ведь можем качественную! Да, можно, но она будет далека от «катастрофического» сценария. Первое, что бросится нам в глаза - что в целом структура землевладения в поздней империи похоже не претерпела серьезных изменений. Все так же у нас встречаются малые, средние и большие хозяйства, без значительного изменения их соотношения друг относительно друга.
Вопреки распространенному мнению об упадке вилл в 4 веке, похоже, что многие из них прекрасно себя чувствовали. Первая половина века проходит почти везде под знаком восстановления и реконструкции старых вилл, а также строительстве новых. Как и прежде на западе виллы являются куда более значительной частью экономической реальности, нежели на востоке. Однако и на востоке можно отметить рост их числа, вероятно, благодаря росту вовлеченности в имперские институты местных элит.
В определенном смысле 4 век стал новым расцветом вилл, когда наблюдались значительные инвестиции в них [33: c. 69-70]. Многие из самых роскошных вилльных комплексов появятся (будут реконструированы из старых вилл или построены с нуля) именно в 4 веке [14: c. 253; 17: с. 18]. У этого явления есть сразу два объяснения каждое из которых могло быть более выражено в каждом конкретном случае.
Первое — это «бегство куриалов» из городов в сельскую местность. Так как жизнь в городе перестала приносить престиж и уважение за приемлемую цену, то куриалы могли переезжать в сельскую местность, где старались воссоздать привычный им уровень комфорта и роскоши [4: с. 3]. Однако ряд исследователей считают, что масштабы бегства в сельскую местность сильно преувеличены [42: с. 302, 408; 52: с. 226-227].
Второе — это изменение в самом менталитете римлян, которое привело к тому, что важным стала визуальная демонстрация собственного престижа и влияния через богатые городские домусы и виллы [14: c. 255].
Вилла "Романа дель Казале" 4 века н.э. Площадь одних только мозаичных полов (сохранившихся по сей день) 3500 квадратных метров! Чья это была вилла неизвестно
Естественно, что данные процессы наблюдались далеко не везде. Чаще всего богатые «дворцовые» виллы встречались в Италии, Испании, южной и северо-западной Галлии, на адриатическом и ионическом побережье. Некоторые из этих вилл будут использоваться длительное время [14: c. 289], однако многие к концу века будут перепрофилированы - их некогда прекрасные дворцы постепенно станут хозяйственными помещениями. Таким образом произойдет отказ от их прежнего назначения в пользу максимизации прибыли [11: с. 9; 14: c. 410].
Производящие виллы, где выращивали товары на продажу, а функции жилья хозяев они если и выполняли, то во вторую очередь - были, судя по данным археологии, самым распространенным типом вилл. Они встречаются по всему римскому миру и в 4 веке наблюдался период роста их числа. Некоторые виллы, которые во 2 веке были дворцового типа, в 4 были восстановлены уже в качестве производящих [71: c. 21]. В общем случае это означало сооружение зернохранилища, а также организацию мощностей по переработке продукции - мельниц, прессов для масла и вина. Предполагается, что рост числа деревянных строений на виллах может быть признаком интенсификации хозяйственной деятельности на них [73: с. 15-16].
В 4 веке археологические свидетельства фиксируют рост концентрации построек у вилльных комплексов. Вкупе с признаками роста мощностей по переработке на самих виллах это позволяет предполагать, что они стали занимать большую роль в экономике регионов [14: с. 284-285]. Часто находят на них следы кузниц, что свидетельствует о росте независимости от рынка в снабжении инструментом и расходниками [70: с. 10]. А кроме того, расширилась практика организаций регулярных ярмарок на виллах [42: c. 308]. Таким образом, можно предположить, что виллы в 4 веке стали центрами локальных рынков, вокруг которых вращалась большая часть жизни сельских общин. Они служили центрами переработки урожая, его конвертации в товары и деньги, необходимые для уплаты налогов. Таким образом крестьяне имели меньше поводов к поездкам в город, виллы приобретали роль передаточного звена между селом и городом, а их владельцы увеличивали собственное влияние.
К сожалению, про мелких собственников земли мы сказать можем гораздо меньше. И наши источники, и археология не столь многое могут рассказать о них. Нет убедительных свидетельств того, что крупные землевладельцы сконцентрировали в своих руках больше земли, нежели прежде [21: c. 49-51]. Судя по всему, в 4 веке происходил постепенный отказ от обработки земель, требующих больших затрат на ирригацию или с плохими почвами [73: c.6]. В некоторых случаях сокращение сельскохозяйственной деятельности было вызвано смещением торговых маршрутов [69: c. 316]. Считается, что происходило укрупнение деревень, однако данный тезис требует большей проработки [69: c. 324; 73: c. 2].
Типы сельских владений в Северной Италии согласно раскопкам [11: с. 18 - 24]
Свести все изменения в структуре сельской экономики Рима к единой схеме не выйдет, так как уж больно много было в ней переменных. Бурный рост африканских провинций был вызван не только их удачным климатом и высокой урожайностью, но и плотным участием в анноне, благодаря чему в регион постоянно реинвестировались средства. Схожая картина была и на севере Испании, тогда как её юг и юг Галли процветали благодаря удачному расположению на торговых маршрутах. Север Италии в 4 веке из-за отмены иммунитетов по налогам и росту поставок из Африки испытал спад, в то время как юг Италии в то же самое время испытывал рост [13: с. 392-393].
На востоке наблюдалась тоже не менее противоречивая история. Создание новой столицы дало мощный толчок для развития экономики Анатолии и побережья Эгейского моря. Тогда как на берегах Ионического моря и Адриатики, некогда блиставших роскошными виллами, если и наблюдалось восстановление, то очень ограниченное [71: c. 19-21].
Отдельно следует оговориться о северной границе империи - на территориях вдоль Рейна и Дуная наблюдался рост милитаризации и одновременное снижение экономической активности. В 4 веке здесь снизилось число вилл [14: c. 273-275], а также появился свой собственный уникальный тип «укрепленных вилл». В основном виллы тяготели к рекам, как удобным маршрутам сбыта. В то же время оба региона демонстрируют и различия: если на Балканах явно проявило себя «бегство» населения из равнинных участков в холмистые, более удобные для обороны, то вот в Галлии - даже в пятом веке активно эти процессы наблюдаться не будут [15].
Говорить об изменении отношений в сельской местности не менее сложно. Рост роли вилл в сельской экономике скорее всего означал большую зависимость свободных фермеров от их владельцев. Они могли, используя свои ресурсы или положение сборщика налогов, пытаться манипулировать рынком с целью получения легких денег или введения мелких фермеров в зависимость. Могли они это делать и более традиционными способами - через выдачу кредитов под процент. Однако оценить масштабы такого явления невозможно.
Кроме того, свободные фермеры могли вполне добровольно добиваться покровительства аристократа, чтобы снизить налоговое бремя. Чиновники, сенаторы, а также влиятельные куриалы, за счет влияния и иммунитетов могли добиться для себя более выгодных налоговых ставок (видимо далеко не всегда законно). Желающий снизить налоговое бремя фермер мог стать фиктивным или реальным арендатором такого землевладельца, снизив расходы. Достаточно влиятельный землевладелец таким образом мог еще сильнее увеличить собственные выгоды, используя личный авторитет для давления на сборщиков налогов. Но были и обратные случаи, когда за защитой от произвола землевладельца к чиновникам или военным обращались его арендаторы, предлагая за это деньги [42: c. 310].
Легионеры поясняют землевладельцу, что у его арендатора теперь есть крыша
Естественно, что такие вещи имперским властям очень не нравились. Вообще уклонение от налогов в законах империи регулируется так часто, что можно подумать, будто уклонялись если не все, то очень многие. Судя по законодательным нормам, снизить налоговое бремя стремились представители всех слоев населения. Однако масштаб проблемы нам неизвестен - сама частота издания законов ничего не говорит о реальных масштабах проблемы.
Традиционно считалось, что в 4 веке римские элиты превратились в протофеодалов, добившись законодательного закрепощения собственных арендаторов, ставших колонами. Однако институт колоната является на сегодня большой загадкой. Не понятно ни когда и при каких условиях он появился, ни как развивался. Нет у него и четкого определения. Его первые упоминания в законах появляются только при Константине, но неясно был ли он тогда широко распространен.
Ключевое отличие колоната от других типов аренды — это серьезные законодательные ограничения свободы передвижения колонов законом. Они были прикреплены к своей земле и не могли её самовольно покидать: если колон сбежал и его укрывал другой землевладелец, то его требовалось вернуть обратно и уплатить все его недоимки по налогам. Последнее крайне важно, так как государство колон интересовал исключительно как налогоплательщик. Фактически положение колона было средним между рабом и свободным арендатором [39: c. 503]: существовали разные статусы колонов - от почти свободных, до почти рабов [42: c. 288]. Сами колоны, вероятно, были пожизненными арендаторами [40].
Как люди становились колонами неизвестно. Есть разные гипотезы. Что это могли быть бывшие военнопленные, расселенные по внутренним провинциям [42: c. 290]. Или, что колонат изначально возник в императорских поместьях и мог быть связан с долгами за аренду: колон обещал обрабатывать землю в обмен на погашение его долгов по налогам [21: с. 95-86; 75: с. 294]. Что колоны были субарендаторами императорских владений [73: c. 20]. Возникновение колоната, могло быть следствием желания государства привязать налогоплательщиков к налоговым округам [63: с. 12]. Возможно, что колонат родился из желания удержать арендаторов за счет предложения более выгодных условий аренды, но при условии её пожизненного характера [42: c. 289]. А возможно, что колонат был вообще юридическим конструктом, объединяющем в себе множество разных явлений.
Не до конца ясен даже механизм привязки колона к земле, так как побег с неё рассматривался именно как уклонение от уплаты налогов. Некоторые категории колонов были ограничены в имущественных правах, правах наследования и возможности подать в суд на землевладельца [20: c. 750]. Не могли колоны скрыться от своих обязательств завербовавшись в армию - их обязаны были вернуть обратно. Однако в то же самое время колоны императорских владений имели льготы по налогам и были освобождены от многих общественных обязанностей. Это приводило к тому, что некоторые свободные граждане стремились получить статус императорского колона [42: с. 290]. Но неясно распространялись ли эти правила на прочих колонов.
Все эти сложности в интерпретации положения и статуса колонов усугубляются тем, что нам попросту неизвестен масштаб распространения этого явления. Тот факт, что законы много места уделяют колонату, к сожалению, невозможно конвертировать в конкретную их численность. Поэтому оценить влияние колоната на сельскую действительность невозможно.
Столь же сложный вопрос и с рабством. Вопреки распространенному убеждению рабство не умерло в ходе кризиса 3 века. Рынок рабов продолжал существовать [39: c. 495-496], есть множество свидетельств наличия больших групп рабов в сельской местности [20: c. 753; 39: c. 492].
Таким образом, если обобщить все описанное, то выходит картина весьма далекая от «катастрофического сценария». Экономика империи не падала везде и всюду, и тем более не разложилась на плесень и липовый мед. Не произошло ни тотального упадка вилл, ни превращения их владельцев в феодалов. Колонат был, но его масштабы попросту неизвестны. Рабство не умерло, но и про него мы едва ли способны сказать что-то кроме того, что оно было. Сельская экономика поздней античности для нас все еще покрыта дымкой неопределенности: возможно, что в 4 веке все же что-то в экономике Империи запада надломилось, но мы едва ли способны сегодня сказать, что именно.
Продолжение следует...
Источники данной главы:
4 - Arrush Choudhary «From the Light and into the Dark: The Transformation to the Early Middle Ages», 2015 г. 11 - Tamara Lewit «Villas, Farms and the Late Roman Rural Economy (third to fifth centuries AD)», 1991 г. (новое предисловие от 2004 г.) 12 - David C. Baker «Demographic-Structural Theory and the Roman Dominate», 2015 г. 13 - Stephen Mitchell «A History of the Later Roman Empire, AD 284–641», 2015 г. 14 - Simon Esmonde Cleary «The Roman West AD 200-500: an archaeological study», 2013 г. 15 - Eli J.S. Weaverdyck «Auxiliary Forts and Rural Economic Landscapes on the Northern Frontier», 2022 г. 17 - Jonathan Broida «The Villa and Agricultural Economy of Late Roman Sicily: An Archaeobotanical Perspective», 2019 г. 20 - «THE CAMBRIDGE ECONOMIC HISTORY OF THE GRECO-ROMAN WORLD», 2008 г. 21 - PAUL ERDKAMP, KOENRAAD VERBOVEN, and ARJAN ZUIDERHOEK «Ownership and Exploitation of Land and Natural Resources in the Roman World», 2015 г. 33 - Jairus Banaji «EXPLORING THE ECONOMY OF LATE ANTIQUITY», 2016 г. 39 - «THE CAMBRIDGE WORLD HISTORY OF SLAVERY», 2011 г. 40 - Uiran Gebara da Silva «Duties and Rights of Landowners and Tenants in a Late Roman Law», 2021 г. 42 - «THE CAMBRIDGE ANCIENT HISTORY. VOLUME XIII», 2008 г. 52 - Muriel Moser «EMPEROR AND SENATORS IN THE REIGN OF CONSTANTIUS II», 2018 г. 63 - Koenraad Verboven, Paul Erdkamp «Introduction: Legal Systems and Economic Development», 2022 г. 69 - Сборник «ENVIRONMENT AND SOCIETY IN THE LONG LATE ANTIQUITY» под ред. Michael Mulryan, Adam Izdebski, 2019 г. 70 - Philippe LEVEAU, Aline DURAND «FARMING IN MEDITERRANEAN FRANCE AND RURAL SETTLEMENT IN THE LATE ROMAN AND EARLY MEDIEVAL PERIODS: THE CONTRIBUTION FROM ARCHAEOLOGY AND ENVIRONMENTAL SCIENCES IN THE LAST TWENTY YEARS», 2004 г. 71 - William Bowden «The villas of the eastern Adriatic and Ionian coastlands», 2018 г. 72 - Сборник «A Companion to Ancient Agriculture» под ред. David Hollander, Timothy Howe, 2020 г. 73 - Paul Van Ossel and Pierre Ouzoulias«Rural settlement economy in Northern Gaul in the Late Empire: an overview and assessment», 2000 г.
Судя по всему, наибольшие масштабы «бегство куриалов» достигло в северных регионах империи, о чем свидетельствует значительное снижение археологических находок посвящений частным лицам. В то же время в Африке проявления эвергетизма и активная общественно-политическая жизнь в рамках прежних моделей отношений продолжались весь 4 век, хоть и в меньших масштабах
Блин. Ну понимаю я. Попытка альтернативно рассмотреть ситуацию.
Ну ведь просто все.
Кризис 3 века кроме того что нанес прямой материальный ущерб, нанес непоправимый репутационный ущерб. Метрополия перестала быть авторитетом, защитником, которая за это имела право взымать налоги.
Давайте рассмотрим на примере Галлии. 260 г. Император Валериан попадает в плен к персам. Армия Рима погибла или попала в плен. Оборона по Рейну фактически разрушена. При этом все это время отряды варваров систематически переходят Рейн, опустошают сельскую местность, захватывают мелкие города.
При этом помощи из Рима нет. Император Галлиен занят войной против узурпаторов.
Тогда местные галлоримляне подымают восстание против центральной власти. Узурпатор Постум убивает сына Галлиена и преторианского префекта Сильвана. Следующей своей задачей Постум видит не захват власти в Риме, а очистку территории от германцев, в чем преуспевает.
Провозглашается т.н. Галльская империя, которую вскоре накрывает форменный хаос.
В конце концов император Аврелиан уничтожает Галльскую империю и устанавливает подобие порядка.
Т.е. порядка 15 лет с 260 по 275 г. по Галлии ходят толпы вооруженных мужиков и грабят все что видят. Это и пришлые варвары, и конкурирующие армии галльских императоров и наконец армия Аврелиана.
Ну конечно это приводит к кризису в общественно-политической жизни. Местная элита перестает вкладываться в бани, форумы и статуи. Строит укрепленные виллы, где все производство укрыто за стенами. Городские общины начинают восстанавливать стены, которые не нужны были почти 3 века. Города разрослись и перешагнули за эти стены. Теперь никому не нужны новые форумы. Их разбирают и с учетов возможностей городов, географических особенностей строят новые и восстанавливают старые.
И да. Меньше это коснулось Африки, Испании, Египта. Там просто спокойнее. А Паннония, Галлия, Иллирик вынуждены теперь жить по другому. Многие общины приходят в упадок. Ну да. Да просто жить становится опасно.
И Аврелиан восстанавливает стены. Он пока не боится варваров, но уже боится узурпаторов. Его стены опираются в о многом на древние Сервиевы стены, но Рим сильно разросся и часть стен приходится строить с нуля. Часть районов типа активно застроенного Марсового поля даже не попадает внутрь этих стен.
Доброе утро, Пикабу! Это @Woolfen, я пишу о древнем Риме и не только. И сегодня мы выходим на финишную прямую затянувшегося цикла про Римскую империю в 4 веке: наконец-то добрались до тех вопросов, которые изначально лежали в основе его идеи - показать изменения в городской и сельской местности в 4 веке. Читателя может сильно удивить столь длительная подводка к данному вопросу - ведь состояние сельской и городской экономик во 2 веке были рассмотрены в самом начале. Но на мой взгляд без рассмотрения того, как изменилось общество и государство в 4 веке, понять все прочие моменты будет попросту невозможно.
Другие посты цикла: читать тут ___________________________________________________________________
В предыдущих главах мы посмотрели на то, как общественно-политический кризис в 3 веке привел к коренным изменениям самой модели римской государственности. От «незаметного государства» времен принципата [9: с. 7-15] с ограниченным и во многом косвенным вмешательством в дела цивитасов, экономическую и общественную сферы, на рубеже 3 и 4 веков произошел переход к централизованному бюрократическому аппарату, с гораздо более явным вмешательством во многие сферы жизни общества. Эти перемены, как было наглядно продемонстрировано, вызваны в первую очередь фискальными и политическими проблемами, а не экономическими: необходимостью ослабления влияния армии и роста вовлеченности региональных элит в управление государством.
Не менее заметную трансформацию переживали и римские города. Мы оставили их в состоянии кризиса из-за несостоятельности их экономической модели в 1-2 веках н.э. Кризис этот в первую очередь был выражен в снижении трат на эвергетизм (благотворительность) и «бегстве» куриалов от обязательств, связанных с городскими магистратурами, из-за их все меньшей политической и экономической отдачи. Именно на тратах куриалов держалась большая часть общественного строительства, а теперь они заметно снижались.
Реформы Диоклетиана и Константина эти процессы усугубили, так как создали разветвленный бюрократический аппарат, участие в работе которого давало куриалам и возможность роста собственного авторитета, и экономию средств - так как позволяло получить иммунитет от куриальных обязательств и при этом не требовало больших трат на эвергетизм. В связи с этим в начале 4 века процесс «бегства куриалов» усилился и в некоторых регионах принял настолько серьезные масштабы, что императоры, заинтересованные в том, чтобы локальные общины сами решали свои проблемы, вынуждены были начать попытки ограничения этих процессов законодательно - о чем я уже писал в одной из прошлых глав. Значительное число современных историков считают, что снижение расходов на эвергетизм было вызвано именно общественными изменениями, а не другими причинами [2: c. 143; 11: c.16; 13: с. 194, 380; 29: с.18; 52: с. 226].
Судя по всему, наибольшие масштабы «бегство куриалов» достигло в северных регионах империи, о чем свидетельствует значительное снижение археологических находок посвящений частным лицам. В то же время в Африке проявления эвергетизма и активная общественно-политическая жизнь в рамках прежних моделей отношений продолжались весь 4 век, хоть и в меньших масштабах [6: с. 176-177; 42: с. 377-380, 327; 67: с. 14]. Территории же между Африкой и Северной границей демонстрировали весь спектр возможных состояний между двумя описанными крайностями. Можно очень осторожно предположить, что причина таких различий кроется в разном экономическом потенциале регионов.
Италия находилась на особом положении. Основную тяжесть местных проявлений эвергетизма несло покровительство поселений сенаторами [6: с. 182; 42: с. 378]. Поэтому изменения здесь будут малозаметны до самого конца 4 века.
Однако даже несмотря на то, что эвергетизм частных лиц не сошел совсем на нет в 4 веке, тем не менее он постоянно снижался: падало число новых построек и их размеры. Элиты же в это время все чаще демонстрировали новые модели саморепрезентации.
Политика теперь творилась не на улице или в курии, а за закрытыми дверями домусов (городских особняков), поэтому значительно росла роль последних. 4 век даже некоторые историки называют расцветом городских домусов аристократов [33: c. 68]. Они обзаводятся банями, приобретают более ярко выраженное деление на общественную и личную части [14: с. 115-116]. К сожалению раскопки городских домов 4 века на данный момент малочисленны из-за предубеждений к упадку городов в этот период, а потому проследить на большом массиве находок эволюцию подходов невозможно [14: с. 137, 139].
Домус
Один из вариантов домуса, все еще популярный в 4 веке
Свое влияние оказали и изменения в религиозной жизни - постепенная христианизация элит привела к смещению их благотворительности в сторону церкви, порицавшей многие прежние общественные практики [20: с. 767-768; 67: с. 23]. Появилось ранее вообще немыслимое явление - бескорыстная раздача милостыни нуждающимся [42: с. 332]. Некоторые куриалы и вовсе покидали города и переселялись в сельскую местность.
Императоры, видя все это, пытались тем не менее навязать локальным элитам продолжение старых, привычных подходов к эвергетизму. Эту проблему пытались решить, вернув часть налогов городам [42: с. 375], но самым эффективным способом стало государственное участие. Чиновникам - кураторам и губернаторам в первую очередь -предписывалось поддерживать инфраструктуру городов под их ответственностью и посвящения им в 4 веке доминируют в археологических находках [2: c. 144]. Выражалось это чаще всего в повторении тех подходов к городскому строительству, что демонстрировали сами императоры. Однако имперские блага проливались не на все города, а обычно на столицы провинций, викариатов и префектур. Нередко чиновники, стремящиеся превратить подотчетный им город в образцово-показательный, занимались банальным разграблением наследия (чаще всего статуй) более мелких поселений, из-за чего императорам даже приходилось прямо и неоднократно запрещать такие поступки [42: с. 387; 68: с. 65].
В то же время появились и новые направления монументального эвергетизма - стены и церкви. Вообще образ города, как пространства, окруженного стенами, чрезвычайно древний и существовал еще в раннюю античность [64: c. 37, 43]. Однако в период расцвета империи стены были далеко не у каждого города - их наличие было признаком либо пограничного положения, либо большой привилегией. В ходе завоевания Средиземноморья римляне нередко заставляли захваченные общины срывать стены, чтобы они не могли восстать, а в период империи отсутствие серьезной угрозы извне для многих общин тыловых провинций привели к обветшанию имеющихся стен или отсутствию таковых у новых поселений.
Однако в 3 веке на фоне военно-политического кризиса города империи начинают обзаводиться стенами. Раньше считалось, что причина этого - угроза варваров и общий рост беспорядка в государстве. Однако сегодня на этот вопрос смотрят неоднозначно.
Следует понимать, что строительство каменных городских стен — это очень дорого, возможно самый дорогой проект общественного строительства, который могли осуществлять в древности, кроме разве что акведука. Чаще всего стены охватывали либо весь город, если он был достаточно богат, либо его ядро с храмами, форумами и административными зданиями. Так как речь идет о поселениях, который занимали десятки тысяч квадратных метров, то длина стен обычно исчислялась километрами, а с учетом толщины и высоты в несколько метров — это требовало огромных материальных и людских ресурсов.
Однозначно как реакция на рост военной угрозы трактуется строительство и усиление фортификации в пограничных регионах, так как пик строительства укреплений наблюдался в областях, где в 3 веке были наибольшие военные угрозы. Однако нет свидетельств спешности возведения укреплений в них [14: с. 75-76, 122-123].
В то же самое время не для всех городов стены были военной необходимостью и нередко в тыловых провинциях они становились признаком статуса, тогда как военная функция была приятным дополнением. На это намекают как нарративные источники, так и использование при строительстве дорогих материалов отделки и декоративных элементов, причем даже в случае стен городов в пограничной зоне [14: с. 123 - 124].
Остатки городской стены в Ле-Мане, Франция
В Британии некоторые городские стены перестраивались, как предполагается под влиянием “моды” - новые укрепления нередко имитировали внешний вид современных типов, но совершенно теряли всякий практический смысл [66: c. 54-55].
При этом строительство стен нередко меняло привычную географию городов: они могли проходить через ранее существовавшую застройку, нарушать регулярную сеть улиц и тем самым отсекать целые куски города от его центра. Иногда стена отделяла уже неиспользуемые земли, которые были заселены в период расцвета, но иногда у города просто не было денег чтобы обнести стеной все свои границы и поэтому часть его жителей оставались за стенами, формируя тем самым новую структуру города - с обнесенным стенами центром, где селилась элита, и пригородом [66: c. 44].
Другим важным изменением в городах стал рост числа христианских церквей. Вообще христианству и церкви очень часто в комментариях приписывают все грехи поздней античности и ставят в вину падение Западной римской империи. Однако такая точка зрения едва ли отражает ту важную роль, совершенно не похожую на религиозную жизнь до этого, которую заняла церковь в поздней империи и особенно в городах.
Опять же, вопреки распространенному мифу, христианство было религией не угнетенных бедняков, а в основном элит и активнее всего оно распространялось в городах. Уже ко временам Константина во многих из них были большие христианские общины, обладавшие немалыми средствами. А после того, как империя и церковь стали фактически партнерами и государство начало активно поддерживать её финансово, то начался активнейший рост числа последователей этой религии.
Первые храмы чаще всего строились за пределами городских стен не только из-за сопротивления все еще многочисленных язычников, но и отражая моральный долг церкви помогать беззащитным. Христианская церковь, руководствуясь христианской моралью, при полной поддержке государства взяла на себя многие социальные функции. В первую очередь поддержка оказывалась наименее защищенным категориям граждан - вдовам, сиротам, инвалидам, беднякам.
В отличии от классического эвергетизма, направленного на личное возвеличивание, церковная благотворительность наоборот была в значительной степени обезличенной - церковь выступала каналом перераспределения пожертвований в пользу незащищенных категорий граждан [20: с. 767-768]. В отличии же от традиционной государственной алиментарной системы, раздачи еды церковью не преследовали цели предотвращения бунтов. То есть сама по себе помощь людям впервые вышла на передний план! Это привлекало к церкви новых прихожан, а епископы становились популярными и влиятельными в народе фигурами.
Рост доходов церкви и её влияния на протяжении всего 4 века заметно менял саму церковь и её роль в обществе. К концу века епископы станут настолько же влиятельны, как губернаторы провинций, а ресурсы в их руках не будут уступать таковым у богатейших сенаторов и чиновников.
Ежегодные доходы христианской церкви (в солидах) в 4 веке с разбивкой на регионы по данным Liber Pontificalis [8]
Церковь начала все сильнее проникать в саму ткань городов - к концу века обычной картиной было появление церквей в самом центре - у базилики (обычно в них заседали курии) и форума, нередко служившего местом сбора народа для месс. Церковь стала важным игроком городской экономики не только выполняя социальные функции, но и обеспечивая привлечение средств от благотворителей на новые инфраструктурные проекты.
Но и в сельской местности её экономическое влияние было заметно: церкви были пожалованы большие территории [42: с. 301], с которых осуществлялись поставки продуктов питания в города для исполнения церковных обязательств. Вероятно, что эти перемещения товаров были не всегда экономически обоснованы [14: с. 334].
К концу 4 века епископы были уже важнейшими игроками в политической жизни городов. Строительство церковной карьеры стало еще одним путем для поднятия личного статуса, что хоть и противоречило самой сути христианской веры, призывавшей к смирению, но людское тщеславие неистребимо. Поэтому наряду с истово верующими епископами, стремящимися распространить веру христову, были и те, кто всего лишь пытались стяжать мирскую власть с помощью власти духовной. Такова жизнь.
Но влияние церкви на жизнь городов этим не ограничивалось. Церковь давила на власти с целью дальнейшего выживания из общественной жизни язычества и полной христианизации империи. Это нередко приводило к нестабильности и даже бунтам. Столкновения из-за закрытия храмов были регулярным явлением и одно из них приведет к случайному сожжению остатков Александрийской библиотеки. Но кроме того власти постепенно ограничивали все привычные языческие практики - праздники, гладиаторские бои и травлю животных. Некоторые из них будут полностью изжиты, другие приобретут новые христианские формы.
Амфитеатр в испанской Таррагоне, где в 259 году были сожжены трое христианских мучеников. В конце 4 века на арене в честь них был построен храм
Более сложным вопросом было то, что многие политические практики тоже имели языческие корни и были связаны с исполнением языческих обрядов. В начале 4 века христианам, исполняющим должности декурионов, рекомендовалось не ходить в церковь в этот период, чтобы не загрязнять её. А к концу века исполнение обязанностей декурионов блокировало возможность стать диаконом [6: c. 200].
Таким образом в 4 веке под влиянием изменений в государственном устройстве, религии и обществе происходил окончательный слом прежних идеологических основ городского устройства. Новые христианизированные имперские элиты взаимодействовали с городской средой не через привычные куриальные механизмы, а через должности в административном и церковном аппарате. Именно через эти структуры шли значительные инвестиции в городскую среду. При этом государство как раз стремилось сохранить прежние привычные античные формы городской организации, но они окончательно отомрут к 6 веку даже на востоке.
Можно ли говорить на этом основании, что в 4 веке античные города умерли, а родились средневековые? Нет. В первую очередь, потому что город все еще был местом обитания и взаимодействия друг с другом элит. Изменились формы этого процесса, но не суть - город все еще был административным центром собственной округи. И в тоже самое время он продолжал быть центром коммерции и ремесла и роль этой деятельности даже несколько выросла, так как все чаще лавки и мастерские перемещались из окраин в центр, нередко занимая невостребованные в новой реальности общественные пространства [14: с. 405]. Это создает сложности с определением упадка или расцвета экономической жизни, так как общественные строения не являются для этого однозначным маркером [68: с. 62].
Крупные города, которые активно участвовали в торговле, работе анноны и региональном имперском правлении, вероятно, продолжали процветать. Тогда как мелкие города, и так изначально обладавшие меньшим объемом ресурсов, оказались в зоне риска и имели тенденцию к “упадку” [6: c.170; 42: с. 408; 68: с. 63-65]. Но муниципальные механизмы продолжали действовать и там, и там, чему свидетельство регулярная уличная сеть. Да, именно улицы — это один из важнейших признаков античного города. Широкие прямые проспекты, с выделенными для движения и торговли зонами были важнейшим достижением римлян в плане урбанизма. В более поздние эпохи из-за самозахватов городских территорий проспекты уступят место узким улочкам [14: с. 431- 432].
Поддержание уличной сети было одной из важнейших задач городского управления, которое требовало постоянного контроля, так как всегда возникал соблазн осуществить самозахват улицы: построить вместо временной постоянную каменную лавку, расширить дом или двор. В принципе города могли бы функционировать и без контроля за уличной сетью - все не застроили бы, так как надо же как-то ходить и кривые узкие средневековые улочки соврать не дадут. Но римляне упорно цеплялись за сохранение регулярной планировки.
Так что трансформация городов в 4 веке шла пока отнюдь не к средневековым формам. Да и вряд ли это было возможно в рамках империи с её ориентированными на города структурами управления.
Продолжение следует...
Источники данной главы:
2 - Сборник «A companion to late antiquity» под ред. Philip Rosseau, 2009 г. 6 - Сборник «Civic Identity and Civic Participation in Late Antiquity and the Early Middle Ages» под ред. Yitzhak Hen, 2021 г. 8 - MERLE EISENBERG, PAOLO TEDESCO «Seeing the churches like the state: taxes and wealth redistribution in late antique Italy», 2021 г. 9 - Clark Patrick «Taxation and the Formation of the Late Roman Social Contract», 2017 г. 11 - Tamara Lewit «Villas, Farms and the Late Roman Rural Economy (third to fifth centuries AD)», 1991 г. (новое предисловие от 2004 г.) 13 - Stephen Mitchell «A History of the Later Roman Empire, AD 284–641», 2015 г. 14 - Simon Esmonde Cleary «The Roman West AD 200-500: an archaeological study», 2013 г. 20 - «THE CAMBRIDGE ECONOMIC HISTORY OF THE GRECO-ROMAN WORLD», 2008 г. 29 - Сборник «Archaeology and Economy in the Ancient World. 8.7» под ред. Martin Bentz and Michael Heinzelmann, 2019 г. 33 - Jairus Banaji «EXPLORING THE ECONOMY OF LATE ANTIQUITY», 2016 г. 42 - «THE CAMBRIDGE ANCIENT HISTORY. VOLUME XIII», 2008 г. 64 - Andrew Wallace-Hadrill «The Idea of the City in Late Antiquity», 2025 г. 66 - James Gerrard «The Ruin of Roman Britain», 2013 г. 67 - Reynaert «A CITY IN TRANSITION URBAN CHANGES IN LATE ANTIQUITY AND THE CONTRIBUTION OF ARCHAEOZOOLOGY», 2017 г. 68 - Pilar Diarte-Blasco «Urban Transformations in the Late Antique West Materials, Agents, and Models», 2020 г.
Забавные, интересные и необычные случаи по документам. Подземные аэродромы. Наш человек в бункере Геринга. За что пили иностранные гости на обеде у Уборевича? Советские альпинисты в Средней Азии. Сколько мог получать комвзвода Варавва? Случай на учениях из серии "нарочно не придумаешь".
Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat! Также читайте нас на других ресурсах: Телеграм↩ – новости, заметки и розыгрыши книг. ВК↩ –наша Родина.
![Пример противоречивости тенденций в соседних районах французского региона Иль-де-Франс [14: с. 277]](https://cs18.pikabu.ru/s/2026/01/09/12/bxhrdzby.jpg)
![Типы сельских владений в Северной Италии согласно раскопкам [11: с. 18 - 24]](https://cs20.pikabu.ru/s/2026/01/09/12/6hjkxecb.jpg)
![Ежегодные доходы христианской церкви (в солидах) в 4 веке с разбивкой на регионы по данным Liber Pontificalis [8]](https://cs16.pikabu.ru/s/2026/01/09/11/wgzsjq74.jpg)
