0 просмотренных постов скрыто
Правило
В старом доме у леса было одно незыблемое правило, высеченное в памяти каждого ребенка не криком, а ледяным, пронизывающим до костей шёпотом бабушки: «Не ходи в баню один. И никогда, слышишь, никогда, не закрывай там заслонку».
Баня стояла на отшибе, почерневшая от времени, пахнущая влажным пеплом и прошлым летом. Для нас, детей, она была границей между миром бабушкиных пирогов и миром теней, где шелестели папоротники выше головы.
В тот день взрослые уехали на ярмарку, оставив нас, троих, на попечение старшей сестры Кати. Кате было пятнадцать, и правила для неё были глупыми суевериями. «Бабушка дурью маялась, — фыркнула она, увидев наш испуг. — В бане просто темно и сыро. А заслонку закрывают, чтобы жар держался».
Идея родилась сама собой, как роковой щелчок в голове: растопить баню самим. Взрослые ведь не скоро. Это было похоже на игру, на бунт. Мы, младшие, Лешка и я, трепетали, но любопытство и желание доказать свою «взрослость» были сильнее.
Мы таскали дрова, Катя ловко сложила их в печь. Поленья захрустели, заискрились. Огонь ожил, заплясал за решёткой топки, отбрасывая на стены из булыжника гигантские, прыгающие тени.
«А теперь главное, — торжественно произнесла Катя и потянулась к чугунной заслонке в трубе. Скрип железа заставил нас вздрогнуть. С глухим стуком отверстие закрылось. Весь жар, весь дым остались внутри печи. Баня начала наполняться особенным, густым и сладковатым теплом. Но вместе с теплом пришла тишина. Не мирная, а густая, давящая, как вата в ушах. Треск поленьев вдруг стал казаться отдалённым, будто доносящимся из-под земли.
Первым среагировал Лешка, самый младший.
— Мне не нравится, — прошептал он. — Открой, Кать.
— Трусишка, — усмехнулась сестра, но в её голосе уже не было уверенности.
Пар ещё не пускали, но на стенах уже выступили капли влаги. Они не стекали, а набухали, темнели. Я присмотрелся. Это были не капли. Это были… отпечатки. Маленькие, корявые, будто кто-то мокрый и цепкий влезал по стене, оставляя следы пальцев с слишком длинными фалангами.
Воздух стал тяжёлым, им было трудно дышать. Не жаром, а чем-то другим. Словно его выпивали, а нам оставляли густой осадок страха.
— Эй, хватит, — уже всерьёз сказала Катя и рванулась к заслонке. Ручка не поддавалась. Будто с другой стороны её кто-то держал, причем не один. По металлу пронеслись тихие, быстрые постукивания, словно по нему барабанили десятки костяных пальчиков.
Из-под пола, сквозь щели между половицами, потянулся туман. Не белый, банный, а серый, холодный и вонючий, как тление. В нём закружились угольки, будто чьи-то глаза. А в печи, за решёткой, огонь вдруг погас. Не потух, а именно погас, резко, как отрезанный. Но жар не исчез. Он стал иным — липким, прожигающим горло.
И тогда запела труба.
Не завыла от ветра, а именно запела тонким, множественным голосом, скрипучим и насмешливым. Это был не язык, но мы понимали слова. Они вползали в голову прямо в тишину между скрипами: «Заслоночку закрыли… тепло себе оставили… А нам холодно… Мы тут, под полом, в камнях, в самой саже… Дайте погреться…»
Лешка забился в угол и закричал, но крик его был беззвучным, поглощённым внезапно навалившейся тяжестью. Катя, плача, била кулаками по заслонке, по стенам. Следы от её рук на влажных камнях тут же обводили, повторяли другие, мелкие и кривые, дополняя их оттисками коготков.
Пол под нами затрясся. Доски начали прогибаться, будто снизу на них вставало множество спин. Из щелей полезла чернота. Не мрак, а нечто жидкое и плотное, как смола. Она стелилась, тянулась к нашим ногам.
Я увидел Их.
Они вылезали из печки, из-под пола, со стены, где висел веник. Маленькие, не выше кошки, но невероятно костлявые, изогнутые. Кожа, как потрескавшаяся глина, покрытая сажей и золой. Глазницы — горящие точки, как тлеющие угольки. Они не смотрели на нас. Они смотрели на Катю, которая пыталась открыть дверь.
Их было много. Они шипели, поскрипывали, перекликались тем самым скрипучим пением из трубы. Один, самый крупный, с рожками, как наросты на корявом полене, подобрался к Лешке. Его длинный, сухой палец с чёрным ногтем тронул детскую щёку. На месте прикосновения остался красный, будто ожоговый след.
— Не трогай его! — закричала я, и все Они разом повернули свои угольки-глаза ко мне.
Их рты, щели без губ, растянулись в улыбке.
Языков у них не было. Были только острые, серые, как щепки, зубы.
«Правило знаешь, — проскрипело у меня в голове. — Но нарушила. Нарушила. Теперь наша баня. Наше тепло. Наши… детки».
Они двинулись на нас не сразу. Они нас окружили. Их холодные, цепкие пальцы схватили за лодыжки, за запястья. Дыхание пахло гарью и мертвечиной. Катя билась в истерике, но её силушку, такую гордую, будто выкачали. Лешка просто тихо плакал, а по его лицу уже ползли чёрные, как от гангрены, прожилки от того самого прикосновения.
Старший, с рожками, подошёл к заглохшей печи. Он сунул руку прямо в чёрное нутро и вытащил горсть пепла. Подошёл ко мне, вплотную. Я не могла пошевелиться. Он дунул мне в лицо этим пеплом.
И мир перевернулся. Я не чувствовала пола. Я висела, будто в паутине, и видела всё со стороны. Видела, как моё собственное тело, с остекленевшими глазами, медленно, скрипя всеми суставами, как марионетка, поднимается и идёт к печи. Видела, как Лешкино тело делает то же самое. Катя сопротивлялась дольше всех, её дух был крепок, но и её ноги, скрипя и ломаясь, потащили её к чёрной пасти топки.
Они, маленькие и юркие, лезли на нас, облепляли, как пчёлы, что-то нашептывая, заглядывая в глаза.
Моё тело село на корточки перед открытой топкой. Внутри уже не было золы. Там был мрак, глубина, уходящая вниз, в самое чрево земли, откуда тянуло ледяным сквозняком.
«Своих не бросаем, — прошипело в ушах. — И ваших не оставим».
Моё тело начало лезть в печь. Не головой вперёд, а ногами, будто спускалось в колодец. Костлявые ручонки помогали, подталкивали. Я видела, как исчезают в чёрной дыре ноги Лешки, слышала его последний, тонкий, как паутинка, всхлип. Видела, как Катя, уже почти безвольная, делает свой последний вдох перед тем, как скрыться в камне.
А потом очередь дошла до «меня». Не до того, что висело в паутине, а до пустой оболочки. Пепельная тьма приняла её, поглотила без звука.
И заслонка с лязгом сама захлопнулась.
Тишина.
Холод.
Я осталась висеть здесь, в этой бане, которая теперь всегда будет полна. Я — часть уюта, который Они так любят. Я — треск в поленьях, когда кто-то нарушит правило. Я — шёпот в трубе, когда ветер подует с севера. Я — холодное пятно на стене в виде детской ладошки.
Взрослые вернулись в пустой дом. Они кричали, искали. Бабушка, войдя в баню, сразу поняла. Она не плакала. Она посмотрела на закрытую заслонку, на холодную печь, и её глаза стали пустыми, как два колодца.
Она шепнула то, что теперь шепчу и я, из самой сажи, из каждой щели, каждому, кто осмелится переступить порог:
«Не ходи в баню один. И никогда, слышишь, никогда, не закрывай заслонку».
Но они всё равно будут приходить. И кто-нибудь, однажды, обязательно закроет. Потому что правила существуют, чтобы их нарушать. А мы… мы существуем, чтобы за нарушением последовала тихая, пепельная расплата. Навсегда.
Показать полностью
1
Огненное колесо
Правило в нашем селе было особенным и звучало как бред: «Не подходи к колодцу на Ивана Купалу. Даже если увидишь в нём отражение костра. Это не отражение». Все думали, это метафора, предостережение от падения в пьяном угаре. На самом же деле правило было буквальным.
Колодец наш был не простым. Его выкопали на месте сгоревшей столетней часовни. Говорили, под алтарём хранилось что-то, что нельзя было открывать. Колодец стал крышкой. А вода в нём всегда была ледяной, даже в июльский зной, и обладала странным свойством: если в неё долго смотреть, начинало казаться, что на самом дне не темнота, а отблеск далёкого, подземного пожара.
В ночь на Ивана Купалу село гуляло. Жгли костёр на берегу, прыгали через огонь, искали цветущий папоротник. Пьяный дед Никанор, старый кочегар, которому все давно не верили, хрипел у колодца, пытаясь удержать парней: «Не подходите! Не смотрите в воду! Оно сопоставляет! Оно ищет своё!»
Его, конечно, оттащили. А самые отчаянные, Витька-механик и его брат Санька, подошли к срубу. «Да чего тут бояться? Вода как вода». Витька зажёг спичку и бросил её в чёрное отверстие, чтобы подсветить глубину.
Спичка не упала.
Она зависла в метре от воды, горела ровным, немигающим пламенем, а потом медленно потухла. Но свет не исчез. Из глубины, оттуда, где должно быть дно, ответила вспышка. Яркая, алая, как расплавленное железо. И пошёл звук. Не всплеск. Звук вращения. Тяжёлого, металлического, с лязгом и скрежетом, будто где-то в недрах земли раскручивалась гигантская, раскалённая докрасна шестерня.
Вода в колодце забурлила. Не закипела, а именно забурлила, выпуская пузыри горячего воздуха, пахнущего гарью и озоном. Витька и Санька отпрянули, но было поздно.
Из чёрной воды, с оглушительным шипящим ревом, вырвалось Оно.
Это было колесо. Огромное, выше человеческого роста, собранное из почерневшего, раскалённого изнутри металла. Спицы его были похожи на скрюченные конечности, а обод пылал алым, белым, синим пламенем. Оно не катилось. Оно парило в полуметре от земли, испепеляя траву и высушивая лужу рядом с колодцем досуха. Воздух вокруг колодца заволокло марево, и в нём заплясали отражения адского света.
Но самое страшное было в центре колеса. Там, где должна быть втулка, была впадина. И в этой впадине, как в фокусе линзы, плавало расплывчатое, искажённое отражение… Витькиной спички. Той самой, что он бросил. Колесо видело. И оно помнило, кто его разбудил.
Оно медленно развернулось, и из пылающего обода вырвался луч ослепительного света. Он выхватил из толпы Витьку и Саньку. Братья застыли, будто парализованные. Их тени на земле стали чёрными, как смоль, и чёткими до болезненности. А затем колесо рвануло вперёд.
Оно не давило их. Оно прокатилось сквозь них. Бесшумно. Братья даже не вскрикнули. Они просто… испарились. На их месте остались лишь два чётких, выжженых на земле силуэта, как после ядерной вспышки, и стойкий запах озона и пепла. Одежда, сапоги, монеты в карманах — всё обратилось в мелкий, холодный пепел.
Колесо, совершив свой круг, зависло над колодцем. Пламя на мгновение утихло, обнажив чёрный, потрескавшийся металл, покрытый непонятными рунами. Потом оно медленно, с тем же скрежетом, стало погружаться обратно в воду, утягивая за собой невыносимый жар. Вода в колодце вскипела, зашипела, а когда успокоилась — снова стала ледяной и чёрной.
На село опустилась гробовая тишина. Костёр на берегу потух сам собой.
Наутро приехала милиция. Ни тел, ни следов насилия — только два чёрных силуэта на земле, которые не смыл даже хлынувший утром ливень. Дело списали на «неустановленное воздействие атмосферного электричества». Но мы-то знали.
Дед Никанор, теперь к нему уже прислушивались, собрал стариков.
«Это не колодец, — сказал он, и голос его дрожал. — Это вытяжка. Вытяжка из того, что сгорело под часовней. Горело не дерево. Горела злоба. Зависть. Грехи, которые там исповедовали, но не отпускали. Всё это сплавилось в одно — в голодное, вечно горящее колесо. Оно ищет топливо. Оно ищет огонь, чтобы погасить свой холод. Самый доступный огонь — это жизнь. Человеческая жизнь. Брошенная спичка — это вызов. Приглашение. Оно выходит, чтобы забрать того, кто его позвал, и всех, кто был с ним связан кровью или делом. Санька был невиновен, но он был братом. Колесо забрало оба долга.»
Я теперь сторожу колодец. Не я один. Мы, молодые, кому открыли правду, делаем это по очереди. Особенно в ночь на Ивана Купалу. Мы не пускаем к нему никого. И я смотрю в ту чёрную воду и вижу там отблеск. Он стал ярче. И иногда, в полной тишине, мне кажется, что я слышу тот самый скрежет. Оно там. Оно помнит вкус. И оно ждёт следующей спички, следующей искры человеческой глупости или злобы, чтобы снова вырваться и прокрутиться, оставив после себя лишь выжженые силуэты и холодный пепел.
Правило теперь звучит так:
Не подходи к колодцу в огненную ночь. Не бросай в него даже искры. Ибо там спит ненасытный огонь прошлых грехов. И если ты разбудишь его — он выйдет покрутиться. А плата за его вращение — это всё твоё тепло. Вся твоя жизнь. До последней тлеющей искры.
Показать полностью
1
Внимание вопрос!
С 28 декабря по 12 января а багажнике лежал паллет запечатанный с водой, все бутылки замёрзли, кроме одной. Как такое могло произойти? Стукнуть по бутылке пробовали, лёд не образовался.
Показать полностью
1
Аудиорассказ "Дом у реки"
Заключительный рассказ книги "Крипота"
Кстати, вся книга полностью в аудиоформате (подчеркну - аудио, без видео), доступна в моем канале на Бусти https://boosty.to/kka2012 совершенно бесплатно!
Мистика горы Зыряновка
Помню, как-то я однажды с одним рыболовом-любителем пережидали в хижине у реки лютую непогоду. Тогда за самогоночкой стали байки разные травить из жизни. Так вот я своей фантастической историей с ним и поделился.
А дело происходило в Вишерском заповеднике, там на тот момент я гидом работал и сопровождал от 71 километра по заказанному маршруту «Тулымское кольцо» молодую семейную пару прямо из Красновишерска. Парень с виду крепкий, видно, к долгим пешим походам привычный. А вот девушка, хорошенькая, пухленькая, на куколку похожа, вот только совершенно от спорта далёкая. И как её вообще муж поехать уговорил?
По плану я следовал согласно маршруту, и мы на моторке-северянке до кордона Лыпьи вверх по реке добирались. Девушка по пути всё ёжилась и жаловалась на холод. Здесь у нас ведь в июне всего плюс 2 градуса. А муж её успокаивал, обещал королевские виды природы, чистую воду – в общем, редкую красотищу.
Вскоре последовал второй кордон – Круглая яма. Вот стоит пояснить, что именно здесь в действительности, а не на 71-м километре и начинается Вишерский заповедник, где без лицензии никому ходу нет.
И вот уже мы покидаем лодку. Парочка егерям показывает документы. Начинается дождь, и ещё больше холодает. Один из егерей нас приглашает в избу погреться, переодеться и чаю попить.
Странности начались на второй день пути, едва поднялись на гору Зыряновка. Враз распогодилось, словно кто над головой ластиком стёр низкие серые тучи. Стало душно и жарко. И даже не верилось, что позади остался сырой тёмный лес.
Едва прошли четыре километра до Столбов выветривания, как вижу, что всем не по себе стало. Жара усилилась, будто мы в печи очутились. А впереди виднелось приближающееся к нам густое, туманное марево. Откуда бы оно здесь вообще появилось?
- Что-то мне плохо, - неожиданно пожаловалась на головную боль девушка и, прислонившись спиной к камню, сползла вниз.
Её муж тоже вдруг схватился за голову и со стоном присел. У меня в тот момент крепко заныли зубы, а голову невыносимо сдавило. Перед глазами потемнело. Осел я и отключился.
Когда пришёл в себя, то густой туман окружал со всех сторон. Только небольшое пространство вокруг камней было чистым, как и небо над головой пронзительно-голубым. Резко пахло озоном. А что ещё чудней – когда я увидел, как в тумане мельтешат крохотные синие искорки, то прифигел. Даже глаза протёр и несколько раз себя за руку ущипнул. Когда ко мне подошли очухавшиеся парень с женой, понял, что нет, как бы этого ни хотелось, но происходящее не снится.
Стоило нам приблизиться к туману, как всех брала непонятная оторопь. У меня же сердце ходило в груди ходуном, и неприятные мурашки ползли по коже, словно гигантские жуки. Компасная стрелка крутилась сама по себе в разные стороны. Спутниковый телефон, взятый на случай ЧП, не работал. Переговорившись, в туман решили пока не ходить, а ждать, когда распогодится. Расставили палатки, поели. Кажется, слегка отпустило. Стоит уточнить, что время тоже вело себя странно: мои наручные часы остановились. А наши мобильные телефоны разрядились. Ещё солнца не было видно, с какой стороны в голубое небо ни смотрели.
Время шло, а жара не спадала, воздух стал сухой и потрескивал, словно от статического электричества.
Как заснули – сами не поняли. Только девушка пропала. Её муж разбудил меня и сразу сподвигнул на её поиски. Посовещавшись, воспользовались верёвкой, привязав ее к одному из Столбов выветривания. И хоть идти в туман нам до усрачки от страха не хотелось, стиснули зубы и пошли.
Туман был таким плотным, что вытянутой руки не видно. Фонарик в таком густом мареве бесполезен – что слону дробина. Ветра не было, а искорки, тонкие, похожие на синюю паутину, пронизывали туман над нашими головами и снова ускользали, растворяясь в белой мути.
Каждый шаг давался мне, опытному и закалённому физическими нагрузками человеку, с трудом. В довесок необъяснимый страх окутывал тело, вызывая холодные волны липкого пота.
Мы часто кричали имя девушки, но звук наших голосов словно тонул в тумане и походил лишь на шумный выдох.
Увы. Как далеко ни продвигались, выходили не к спуску с холма, как должно, а необъяснимым образом возвращалась обратно, к Столбам Выветривания Когда погас фонарик, поняли, что ходим кругами, и, не сговариваясь, вернулись. Я, как мог, утешал расстроенного паренька, заверял, что нельзя терять надежду, но тот, прислонившись спиной к каменному столбу, стискивал зубы и молчал, угрюмо погрузившись в свои мысли.
И вот мы снова заснули. Проснулись – туман никуда не делся. А возле столба, к нашему удивлению, сидела невесть как и когда вернувшаяся девушка. Она упрямо молчала, отказываясь отвечать как на вопросы мужа, так и на мои. Волосы и вся её одежда были слегка влажными. А я ещё подумал про себя, что девушка не мигает и кривовато то ли улыбается, то ли ухмыляется.
Муж от радости не замечал странностей вернувшейся жены. И сколько я ни старался намекнуть, что дело неладно, не получалось обратить его внимание на это. Парень отмахивался. Я только и видел, как он ласково с ней разговаривал, напрочь игнорируя её молчание. А жена лишь крепко обнимала мужа за плечи, да ещё от еды отказывалась.
Время – так чувствовал – без часов проходило быстро, словно летело на крыльях. Обстановка не менялась. Туман вроде как ещё гуще и ближе стал. Ночь не наступала. Как ни посмотришь по сторонам, вздрогнешь, потому что увидишь всё то же самое: проклятый туман с мельтешащими в нём синими искорками, коих в природе ведь не бывает! Поёжусь и опущу голову, а потом снова становится не по себе – уже от девушки. Не раз ведь я спиной чувствовал, как она наблюдает за мной, словно ждёт чего-то и оценивает. И тогда я, не выдержав, резко оборачивался, но без толку. На слежке её поймать не удавалось.
Поужинав остатками сухого пайка, мы запили еду водой из фляг и легли спать, ибо сморило нешуточно. К несчастью, про дежурство забыли и разбрелись себе по палаткам.
Я спал тревожно, кошмары снились. Как проснулся, то вышел из своей палатки, обнаружил, что туристы пропали. Их палатка была открыта и пуста, а все вещи на месте. Ещё тишина разлилась в воздухе неестественно жуткая. И что делать мне дальше – непонятно. Поломал я голову и, сдавшись, решил ждать. Как задремал – сам не понял.
В общем, незаметно вернулась парочка. Едва я открыл глаза, а они стоят рядом. Наклонились надо мною и смотрят. Оба при этом не моргают, ухмыляются.
- Э, вы чего? Куда ходили? - резко вскочил я на ноги.
Муж с женой молча отпрянули. Затем с неохотой, медленно сели возле своей палатки и на меня пристально уставились.
Глаза у обоих выглядели, что шляпки гвоздей, нечеловеческие, мёртвые, а внутри словно затаились тонкие синие искорки, какие были в тумане. Жутко стало от взглядов парочки мне, до чёртиков. Угрозу вдобавок нешуточную от них чувствую, хоть тресни. От этого ощущения мне совсем невмоготу стало. Бежать охота, только куда? В туман – не вариант. В общем, спрятался я в своей палатке, стал вещи перебирать в рюкзаке, чем бы защититься в случае нападения. Взял бесполезный фонарик, отложил в сторону. А нож складной, походный – вот, кажется, то, что нужно. Сжал в пальцах рукоять – сразу как-то легче стало. А в мыслях вертится запоздалое наблюдение, что эти двое теперь выглядят и ведут себя одинаково: оба во влажной одежде, оба молчат – с мёртвыми глазами и ухмылками, словно что-то недоброе замышляют. «Да люди ли они вообще?» - в сердцах подумал я, вспомнив про синие искорки. Ответа я не знал, но был на сто процентов уверен, что туристы изменились и ко мне враждебны.
Так и оказалось. Едва я вышел из палатки, как оба напали. Нож и угрозы не помогли. Девушка, вопреки пухлому телосложению, с небывалой силой проворно выкрутила оружие из моей руки, схватившись за лезвие и не поранившись, будто кожа у нее стала как камень. А муж тоже словно боли от моих ударов не чувствовал, даже не поморщился ни разу, получив от меня крепко ногой по голени и от всей души – в подбородок кулаком.
Я вопил, отбивался, как мог, кричал, пока силы не иссякли, но муж с женой упорно волокли меня в туман. И хоть сам не знал, что со мной там будет, но понимал: точно пропаду.
Как-то внезапно вспомнились мне слова прабабушки из глухой алтайской деревушки, где мы с родителями жили в детстве, до переезда на Урал. Она мне, ещё маленькому мальчику, на ночь сказки рассказывала и однажды перед сном поведала, что в случае беды можно просить помощи у Чура, покровителя рода, рассказав, какие говорить слова.
И когда зловонный влажный туман со всех сторон обступил меня, когда совсем ничего не стало видно впереди, кроме плотного белого марева, которое внезапно заколыхалось, словно живое, облепляя всё моё тело влажной пеленой, точно заворачивая в саван, я нашёл в себе силы глубоко вздохнуть и громко взмолиться о помощи. Попросил защитить и уберечь от зла. А напоследок произнёс заветные слова, как учила прабабка, добавив: "Чур меня, чур меня". Что дальше было, я плохо помнил. Ибо всё происходило очень стремительно.
Со всех сторон из тумана раздался гневный, полный ярости глубокий стон. Стальная хватка чужих ладоней с моих рук и плеч исчезла. Затем туман вдруг начал отступать, как отливает от берега морская волна. На небе появилось солнце, высветив вокруг знакомые места. Освободившись, я на радостях побежал...
Как вышел к людям – сам не помнил, разве что устал адски и поседел знатно.
Потом сразу уволился. Ведь туристы вскоре тоже вернулись, словно ничего и не произошло. И вели себя как обыкновенные туристы, довольные путешествием: разговаривали, смеялись, а про меня и не вспомнили, будто ничего по пути с нами не случилось. Только глаза их так и остались мёртвыми и немигающими, что те шляпки от гвоздей, а внутри этих глаз, если присмотреться, можно было разглядеть тонкие синие искорки. Но этого, как и слегка влажных их волос и одежды, словно бы отсыревшей в том проклятом тумане, к моему неописуемому ужасу, похоже, никто кроме меня, и не заметил.
Показать полностью
Внезапно люди переставали узнавать окружающих
от khrushovka
Ответ на пост «Чувак в скафандре»1
Раз в машине сидим, на полике стоял пустой стакан граненый (ну такой из советских времен), вроде ничего не предвещало и тут он "взрывается" разлетаясь на мелкие квадратики, то что мы знатно охуели удивились, еще мягко сказано. Ладно серьезно никого не поранило. До сих пор неясно с какого перепуга это произошло.