Creepy Reddit

Помню, как, спотыкаясь, шел по ночному лесу.

Идти приходилось на четвереньках. Пистолет выпал из руки, и я чувствовал только грязь и снег между пальцами. Поблизости виднелся слабый свет. Я прищурился, сосредоточившись на земле под ногами.

В этот момент я услышал звук.

Шуршание и треск неподалеку. Звук, казалось, удалялся.

Было невозможно сосредоточиться. Я не имел понятия, откуда доносится шум, куда он направляется и что его вызывало, но он был близко.

Пальцы коснулись твердого металлического предмета. Пистолет. Я нашел его. Поднял и вскочил на ноги. Поднявшись, я увидел, что свет исчез.

От внезапного звука выстрела я вздрогнул.

Вдалеке на доли секунды появилась вспышка света. Я прислушался. Прозвучал еще один выстрел, за которым быстро последовали еще четыре, на мгновение озарив местность пятнами света. Затем послышался еще один звук: дикий, отчаянный крик. Через мгновение он стих.

Мне было все равно на выстрелы, крики и даже зловещие звуки вокруг, я должен был уйти с холода. Я пошел в сторону крика. К месту, где был свет, который недавно погас.

Пройдя некоторое время, я оказался на краю поляны, посреди которой стояла маленькая, ветхая деревянная хижина. Строение казалось наклоненным то вправо, то влево, то приближалось, то отдалялось. Становилось трудно оставаться в сознании, но я должен был идти дальше. Как только вошел внутрь, звуки из леса прекратились, и я упал лицом вперед.

Это все, что я помню из той ночи. Это все, что я помню вообще. Я не могу вспомнить, где я был и как туда попал.

Очнулся я на холодном деревянном полу, лежа лицом вниз. Лоб болел, а мышцы были напряжены. Сев, я огляделся.

Хижина состояла из одной комнаты и была в полном беспорядке. Повсюду валялись старые книги, бумаги и разные предметы. В камине тлели угли, часть дров сгорела, а остатки были разбросаны по очагу, как будто кто-то пытался поспешно потушить огонь.

Слева от камина стоял рюкзак. Это был обычный рюкзак зелено-коричневого цвета, с кучей различных предметов, привязанных по бокам, которые были слишком большими, чтобы поместиться в основном отделении: большой рулон ткани, металлический котел и маленький топорик, висящий сзади. Я бегло осмотрел находки, после чего открыл рюкзак.

Всё его содержимое я вывалил на пол.

Там были плотно упакованные рулоны одежды, пакеты с бутылками, консервы и контейнеры. Ничто из этого не было мне нужно в данный момент; ничто из этого не говорило мне, где я нахожусь и даже кто я такой.

Осмотрев еще раз, я обнаружил небольшой карман снаружи рюкзака. Внутри лежала книга. Наконец-то какая-то информация.

Вытащив книгу, я посмотрел на твердый кожаный переплет.

“Алекс”

На ней не было ни названия, ни даты, кроме имени на обложке. Судя по снаряжению для выживания в рюкзаке, кто бы ни был этот Алекс, его ситуация, должно быть, была похожа на мою. Можно было только надеяться, что в этой книге будет полезная информация. Я открыл первую страницу.

«Выживший без имени должен быть застрелен на месте».

Это было абсурдно расплывчатым утверждением, но от него волосы на затылке встали дыбом. Мое имя было тем, что мне было наиболее непонятно. Моя жизнь и мои переживания были непонятными размытыми образами, но по крайней мере я мог распознавать эмоции. Личность моя, однако, была абсолютной загадкой.

Какова могла быть цель этого предупреждения? Возможно, человеку, который не называет своего имени, нельзя доверять.

Нет, это не могло быть так просто.

Список занимал невероятное количество страниц, и каждая запись казалась более абсурдной, чем предыдущая. В какой-то момент я перестал читать заметки и просто пытался понять, о чем они. Все пункты касались безопасности, недоверия к людям и предотвращения «заражения». Некоторые из них были основанными на здравом смысле, например, знать, где север, но другие казались гораздо более странными. Например: стричься только на улице и всегда как можно короче, чтобы избежать «заражения». Мои волосы были довольно короткими, и я задался вопросом, не было ли это правилом общеизвестным для меня в какое-то время. Но почему я не мог этого вспомнить?

Закрыв книгу, я откинулся на спинку кресла и посмотрел на кожаный переплет.

“Алекс, – подумал я. – Меня зовут Алекс.”

На самом деле все было просто: если у меня не было имени, я бы взял себе любое, пока не вспомню настоящее. Алекс. Это было имя, как и любое другое. Тогда, если бы кто-нибудь спросил, как меня зовут, я мог бы ответить, и правило было бы соблюдено. Какова бы ни была причина, по которой была написана эта строчка, я знал, что иметь имя очень важно.

– Алекс, – произнес я вслух, чтобы понять, насколько естественно это звучит. – Как тебя зовут? – спросил я, обращаясь словно к незнакомцу. – Алекс.

Я снова посмотрел на записи. Алекс — это не мое имя, а его - владельца рюкзака. Мое настоящее имя было утрачено. Было бы неплохо знать, как меня на самом деле зовут, но, в конце концов, я смог дать себе имя сам. С чего-то же нужно начинать.

Кем бы ни был настоящий Алекс, он был мертв, а я сидел здесь, роясь в его вещах и воруя его имя.

“Это уже не имеет значения.” – сказал я себе.

От внезапного звука я вздрогнул.

В дверь постучали, потом еще три раза.

Я вскочил и бросился к выходу, ища пистолет, который уронил накануне вечером. Найдя его, я обхватил рукоятку, но не успел встать, как дверь открылась.

– Как тебя зовут? – спросил голос из-за двери.

Я медленно повернулся и поднял глаза, чтобы увидеть женщину в дверном проеме. Взгляд упал на ствол большого ружья. Ее палец напрягся, когда я замялся с ответом.

– Алекс! Меня зовут Алекс.

Я заметил, что она слегка разжала руку, и ствол опустился.

– Как твое имя? – спросил я, стараясь, чтобы это прозвучало естественно.

– Анна, – ответила она. Резким шагом женщина пересекла порог и закрыла за собой дверь. – Ты рано.

Она оглядела комнату с выражением легкого отвращения, все еще держа ружье в руках, направленное в пол.

– Почему огонь погашен?

Я задумался на мгновение.

– Произошла... произошла ситуация прошлой ночью. Я был вынужден его потушить, –  ответил я.

Она бросила на меня презрительный взгляд.

– Ты назвался верным именем, так что, полагаю, ты именно тот Алекс, с которым я должна встретиться. Если бы не это, ты был бы мертв, но не думай, что я не буду за тобой присматривать. Так… Нам есть о чем поговорить.

Во что я вляпался? Что мне делать? Я не знал, кто такой Алекс и почему Анна ждала встречи с ним. Но нужно было подыгрывать.

Я подошел к Анне.

– Ты уже получил пропуск в город? – спросила она.

Пришлось поставить себя на место Алекса, даже не зная, кто этот парень и где находится какой-то город.

– Нет... не получил.

– Тогда хорошо, что я здесь.

Мне нечего было ответить.

Вдруг моя рука резко дернулась. Я запаниковал и другой рукой схватил ее, чтобы удержать. Дыхание перехватило. Я не знал, что это было за движение, но, что бы это ни было, Анна и так уже была достаточно подозрительна. Поднимая глаза на нее, я ожидал вновь увидеть дуло ее ружья.

Оно по-прежнему было направлено в пол, а ее взгляд устремлен на камин. Женщина не заметила внезапного подергивания.

Этот спазм – что это было?

Анна несколько секунд смотрела перед собой.

– Мы уедем в город, как только зайдет солнце. Тебе повезло, что они решили тебя пропустить, Алекс.

Мысли снова сконцентрировались. Я постарался забыть о спазме.

Город? Какой город?

– Да, полагаю, что так.

– В последнее время меры безопасности ужесточились, и я не удивлена. Число зараженных растет, – сказала женщина.

– Не могу их винить, – ответил я, хотя понятия не имел, о чем говорю.

– И то верно, – сказала Анна, – Если один из них проникнет внутрь, все будет кончено. Рада, что ты понимаешь.

На этот раз я почувствовал, что это вновь произойдет, еще до того, как это случилось. Еще один спазм. Он полз по моей шее, словно насекомое. Я должен был от него избавиться.

Но что, если Анна это увидит? Я не знал, что это за спазм, но сомневался, что это что-то хорошее. Нельзя было позволить ей это увидеть.

– Сложу вещи в рюкзак, – сказал я, стараясь выглядеть максимально непринужденно.

– Давай.

Как только я отошел, резко покрутил головой из стороны в сторону. За резким движением последовало странное покалывание в горле. К счастью, Анна этого не заметила.

Прежде чем начать собирать вещи в рюкзак, я поискал дневник. И найдя его, сразу же открыл страницу, которую читал в последний раз.

Как будто в ответ на мои сомнения, первое же предложение на этой странице гласило:

«Любой, кто делает необъяснимые резкие движения, должен быть застрелен на месте».

Мне стало дурно. Дневник... он был о таких людях, как я, и чем больше я его читал, тем очевиднее становился этот факт.

«Амнезия – верный признак заражения», – гласила последняя фраза на этой странице.

Согласно этому дневнику, я был врагом. Но почему? Почему я был опасен? В книге не было ничего, что могло бы это объяснить.

Закончив собирать рюкзак, я встал и подошел к Анне.

– Готов, Алекс?

– Да.

– Убеждена, что ты не один из них, поэтому думаю, что мы готовы отправляться. Я дам тебе пропуск в город, но сначала ты должен мне кое-что пообещать.

– Конечно.

– Если почувствуешь какие-либо симптомы, и я имею в виду вообще любые, застрелись, прежде чем зайти в город.

Всё моё тело напряглось.

– Алекс, ты должен понять, что произойдет, если один из них проникнет внутрь. Город - единственное место, которое у нас осталось. Если он падет, в мире не останется ни одного места, где можно было бы укрыться. Поэтому дай мне слово.

Я не хотел умирать. Наверняка был другой выход… Должен был быть.

– Алекс? Ты меня слышишь?

Нет… Я не сдался бы. Я не мог умереть, пока мое прошлое было лишь смутным воспоминанием. На мой взгляд, моя жизнь только началась. Почему она должна была начаться с этого ужасного кошмара?

Еще до того, как я успел что-то сказать, раздался какой-то шум снаружи хижины.

Внезапный вдох, как будто кто-то всплыл на поверхность после слишком долгого пребывания под водой.

Анна выбежала на улицу. Вслед за ней поспешил и я.

Мы обошли хижину, пока не дошли до стены, откуда доносился звук.

Там, прислонившись к стене, сидел мужчина, покрытый кровью и снегом, с винтовкой на коленях. Его раны были тяжелыми и беспорядочными. Глаза широко раскрыты, а лицо мертвенно-бледное. Кажется он был перепуган.

– Какого х... – прошептала Анна.

Мужчина задыхался.

Осознание ударило меня, как поезд.

Выстрелы, крик.

Он был жив.

– Алекс, ты знаешь, кто это? Ты знаешь, что произошло? – Анна повернулась ко мне.

Мужчина посмотрел на нее, затем медленно повернулся и посмотрел на меня.

– Я… я не знаю. Он, должно быть, оказался здесь до моего прихода.

Мужчина не отрывал от меня взгляда, в его глазах было что-то еще. Что-то неопровержимое. Гнев. Ведь он знал.

Это был Алекс. Настоящий Алекс. Если он раскроет эту тайну, для меня все будет кончено.

Мужчина открыл рот.

– Нет… – прохрипел он. – Я…

– Он один из них! – крикнул я, перебив слова мужчины, прежде чем он успел раскрыть тайну. Я даже не знал, кто они такие, просто должен был что-то сказать, что угодно.

Раненый мужчина ничего не ответил. Он просто смотрел на меня теми же молчаливыми, осуждающими глазами. В его взгляде было нечто грустное.

Я видел, как он напряг руку, обхватившую винтовку на коленях.

Раздался оглушительный грохот. Выстрел застал врасплох, и мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Когда я оглянулся, стена за спиной мужчины была покрыта свежей кровью.

– Черт, зачем он потянулся за винтовкой? – сказала Анна. Из ствола ее ружья валил дым. – Но, пожалуй, ты был прав. Так что, он все равно был обречен.

Желудок скрутило. Это была моя вина. Настоящий Алекс был мертв, а я был здесь с его именем и знанием того, что, если бы он раскрыл, кто он такой, Анна прострелила бы мне грудь.

“По крайней мере, настоящий Алекс мертв, и секрет ушел вместе с ним.” - подумал я, но ошибался.

Мужчина все еще дышал.

Его живот был разорван, но он все еще дышал.

Мужчина открыл рот.

– Нет... Это я... Настоящий Алекс…

Коротко, едва слышно, но все же уличающе.

Наступила ужасная тишина.

Выхода из этой ситуации не было.

– Ты ублюдок! – закричала Анна.

Как только я увидел ствол ружья, направленный в мою сторону, то отскочил в сторону. Раздался выстрел, и вокруг разлетелись осколки.

Я бросился за угол хижины и побежал к двери. Нужно было добраться до пистолета.

Из-за меня Алекс получил пулю в живот, и теперь Анна собиралась сделать то же самое со мной. Ситуация была ужасной, но у меня не было времени сомневаться в своем решении. Я забежал в дверь, как раз когда услышал еще один выстрел. Стекло разлетелось по всей хижине.

Бросившись к столу, где лежал пистолет, я схватил его и упал на пол.

Анна ворвалась в дверь и выстрелила, но я уже лежал, а она целилась слишком высоко.

Когда я нажал на курок, ничего не произошло.

Хотя пистолет был мой, я не помнил, как им пользоваться.

Анна прицелилась заново. Ружье щелкнуло, но ничего не произошло. Патроны закончились.

Я нажал на кнопку сбоку пистолета. Палец был так напряжен, что оружие выстрелило сразу и неожиданно. В ушах зазвенело, а я отвернулся от вспышки. Прозвучали еще три выстрела, но я не поднял головы, чтобы посмотреть, куда они попали.

Когда дым от пистолета рассеялся, я поднял голову.

Дверь была широко открыта, а Анны не было.

Вскочив на ноги, я подкрался к двери, но, еще не дойдя до выхода, я увидел ее.

Анна лежала на снегу снаружи. На меня был направлен ее дробовик. Он щелкал снова и снова.

Кровь текла по губам женщины.

Посмотрев на меня несколько секунд, она бросила дробовик и прижала руки к шее. Похоже, только один из моих выстрелов попал в цель.

Кровь хлестала между ее пальцами.

Я пошатнулся и упал на пол. Это было невыносимо. Что я наделал? Я даже не понимал, что происходит, чем я все это заслужил. Мои действия были инстинктивными, я совершенно не собирался никого убивать.

“У меня не было выбора.” - крутил в голове я как мантру.

Я пишу это сейчас в том чертовом дневнике – том, который предупреждает о таких людях, как я.

Но, может быть, я и вправду плохой парень? В конце концов, я ответственен за трупы снаружи. Но какой у меня был выбор? Мне не хотелось умирать.

При себе у Анны была карта и, что еще важнее, пропуск. На нем написано, что он дает доступ к городским воротам.

Судороги усилились, теперь их почти невозможно контролировать. И во мне растет какой-то голод, хотя я не знаю, что это такое и к чему он ведет. Может быть, это та инфекция, о которой говорилось в книге?

Может быть, в городе мне смогут помочь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я работаю диспетчером службы 911 уже двенадцать лет, последние семь из которых – в ночную смену. После стольких лет кажется, что ты уже все слышал. Пьяницы, семейные ссоры, панические попытки подобрать слова после автомобильной аварии. Все это становится своего рода белым шумом, ритмом человеческого страдания, с которым ты учишься справляться, не позволяя ему влиять на тебя. Просто обязанность, работа. Это единственный способ сохранить рассудок.

Мой район – это раскинувшийся, сонный округ, который замирает после 10 вечера. В основном здесь живут домохозяйки и пенсионеры. Худшее, что обычно происходит в будние дни – это жалобы на шум или подростков, которые перебрали с алкоголем у костра. Для меня эта работа стала циклом кофеина, флуоресцентного света и низкого, постоянного гудения компьютерных серверов. Я выгорел. Глубоко, экзистенциально устал так, что сон не мог это исправить. Звонки были просто точками на экране, голосами, которые нужно было обработать и классифицировать. Я был живым коммутатором для худших дней других людей.

Первый звонок поступил во вторник, около трех месяцев назад. Было 2:47 утра. Самый мертвый час самой мертвой ночи. Линия загорелась на консоли, но не так, как обычно. Это был не звонок с мобильного телефона с GPS-сигналом и не звонок со стационарного телефона с зарегистрированным адресом, а необработанный сигнал, обозначенный как – незарегистрированный VOIP. Это не было чем-то неслыханным, но случалось редко. Я нажал на кнопку, чтобы ответить.

– 911, что у вас случилось?

Шумы. Густой, влажный звук, как будто слушаешь радио под водой. Он потрескивал и щелкал, и на его фоне я едва мог разобрать голос. Чей-то шепот.

– ...алло? Вы меня слышите?

Голос ребенка. Мальчика, как мне показалось. Возможно, семи или восьми лет. Он звучал так, как будто пытался говорить, не шевеля губами.

– Это 911, – повторил я, немного громче и четче. – Я вас едва слышу. Что у вас случилось?

Шумы усилились, почти заглушив его голос.

– ... он вернулся. Человек в маске вернулся.

Холодный и резкий озноб пробежал по спине. Профессиональный озноб, говорящий о том, что это реальность. Что это не шутка.

– Хорошо, сынок. Где ты? Скажи адрес.

– ...больно маме, – прошептал он, прерываемый рыданием. Помехи стали похожи на рой разъяренных насекомых. – Папа спит на полу... он не просыпается.

– Сынок, ты должен сказать мне, где ты находишься. Я не смогу послать помощь, если не узнаю, где ты.

Пальцы летали по клавиатуре, пытаясь найти след, но система выдавала ошибки. Никаких данных о местоположении. Никакой информации об абоненте. Ничего.

– Старый дом, – прошептал он, и голос его затих. – В конце дороги... пожалуйста...

После чего связь прервалась. Ни щелчка, ни повешения трубки. Просто все исчезло. В один момент была линия с помехами и ужасом, а в следующий лишь абсолютная тишина.

Даже без адреса упоминания – старый дом в конце дороги было достаточно. На западной окраине города есть длинная грунтовая дорога, которая теряется в лесу. А в конце ее стоит единственный дом. Большой заброшенный викторианский дом, который пустует с незапамятных времен. Это была местная легенда, место, где дети бросали друг другу вызов провести ночь.

Я отправил туда патрульную машину. Старший офицер, который служил в полиции еще до моего рождения, связался по радио примерно через пятнадцать минут. Его голос был ровным, с ноткой раздражения, которую обычно проявляют по отношению к новичкам и тем, кто тратит время зря.

– Диспетчер, это машина 12. Дом в безопасности. Признаков взлома нет. Дом забит досками словно бочка. Здесь никого нет. Судя по всему, уже лет пятьдесят.

– 10-4, машина 12, – ответил я, не выдав в голосе своего замешательства. – Вы уверены? Звонивший был ребенком. Он сказал, что на его семью напали.

По радио раздался вздох.

– Послушайте, на крыльце слой пыли толщиной в дюйм. Доски на окнах серые и сгнившие. Если там кто-то и есть, то это призрак. Мы закрываем вызов. Скажите тому, кто играет в эти игры, чтобы прекращал.

Я зарегистрировал вызов как “ложный” и постарался забыть о нем. Просто шутка. Возможно, изощренная, с использованием какого-то устройства для изменения голоса и поддельного VOIP-номера. Современные дети... Я был слишком уставшим, чтобы беспокоиться об этом.

Через неделю, в 2:47 ночи, зазвонила та же линия.

Тот же шум. Тот же испуганный, шепчущий голос.

– ... он в доме. Я слышу, как он ходит.

На этот раз я почувствовал, как в желудке образовался ледяной комок.

– Сынок, это тот же звонящий, что и на прошлой неделе?

Сквозь шум помех я едва расслышал слабый женский крик. Высокий, тонкий и искаженный, как будто звук воспроизводился задом наперед.

– Я посылаю помощь, – сказал я напряженным голосом. – Оставайся на линии. Ты можешь спрятаться?

– ...в шкафу, – прошептал он. – Он поднимается по лестнице. Я слышу его шаги...

Связь прервалась.

На этот раз я отправил две машины, сказав им, что это повторный вызов, возможна ситуация с заложниками. Мне не хотелось, чтобы они относились к этому легкомысленно. И они все сделали как надо. Окружили дом. Задействовали мегафон. Взломали входную дверь.

Результат был тот же. Пустой дом. Толстый слой пыли на всех поверхностях. Сгнившие половицы, отклеивающиеся обои, запах гниения и забытых вещей. Никаких следов. Никакого ребенка. Никакого человека в маске. Никаких признаков того, что в этом доме хоть кто-то жил в течение последних десятилетий.

На следующее утро начальник отвел меня в сторону. Он крупный, терпеливый человек с утомленным выражением лица, как у того, кто всё это видел уже дважды. Он сказал, чтобы я перестал думать об этом.

– Это сбой, – сказал босс, не глядя мне в глаза. – Какая-то перекрестная связь с другой юрисдикцией или повторяющееся электронное эхо. Не трать на это ресурсы округа. Если подобный звонок поступит снова, внеси его в журнал и займись чем-нибудь другим.

Но я не мог. Голос мальчика... он был слишком реальным. В нем слышался первобытный ужас. Такое невозможно подделать. Даже лучший актер в мире не сможет подделать голос ребенка, который думает, что его мать убивают в соседней комнате.

Звонки продолжали поступать. Каждый вторник, как по часам. В 2:47 утра. Каждый звонок был немного отличающимся фрагментом одной и той же ужасной головоломки.

– ...он сейчас бьет папу. Там... там так много крови...

– ...мама перестала кричать...

– ...он ищет меня. Я слышу, как он открывает двери...

Каждый раз я посылал машину. Каждый раз результат был одинаковым. Полицейские злились все больше. Я был “мальчиком, который кричал – волк”. Начальник вынес официальное предупреждение. Коллеги стали косо смотреть на меня, шептаться, когда я проходил мимо. Вероятно, они думали, что я схожу с ума. Может, так и было. У меня начались бессонницы. В выходные ночи я ложился и смотрел на часы, сердце колотилось, когда приближалось 2:47 утра. Тишина давила сильнее, чем звонки.

Я стал одержим. Днем, вместо того чтобы спать, я ходил в архив округа. Нужно было узнать, кому принадлежал этот дом. Документы пребывали в полном хаосе. Дом продавали и перепродавали, в разное время он принадлежал банкам и холдингам. Но я продолжал копаться в пыльных книгах и хрупких документах о праве собственности. Наконец я нашел то, что искал. Последнюю семью, которая действительно жила там. Документ от 1968 года. Милая, счастливая семья с мамой, папой и двумя детьми. Мальчиком и девочкой.

Но этого было недостаточно. И я начал проводить дни в подвале библиотеки, просматривая десятилетия местных газет на скрипучем, древнем микрофише. Затхлый, бумажный запах архивов постепенно заполнял все пространство моих легких. Я искал всё, что было связано с этим домом, с этой семьей. Неделями я ничего не находил. Только уведомления о налогах на недвижимость и списки отличников школы.

И наконец нашёл.

Статья из холодного осеннего утра 1975 года. Заголовок звучал мрачно: “Местная семья убита в результате предполагаемого ограбления.”

Кровь застыла в жилах. Я увеличил изображение, дрожащими руками настраивая фокус. Картинка была зернистой, черно-белой. На ней был тот самый дом. Те же крутые фронтоны, та же широкая веранда. Полицейские машины были беспорядочно припаркованы на заросшем газоне.

Сердце колотилось в груди, пока я читал статью. Муж, жена и их десятилетняя дочь были найдены мертвыми в своем доме. Причина смерти – многочисленные травмы. Статья была расплывчатой, в ней использовались такие выражения, как “травмы, нанесенные с применением грубой силы”. В полицейском отчете упоминался возможный злоумышленник, фигура, описанная только как высокий мужчина в какой-то бледной, безэмоциональной маске, которую сосед видел убегающей в лес.

Но последний абзац заставил затаить дыхание.

“Восьмилетний сын семьи, по-прежнему считается пропавшим без вести. Полиция нашла доказательства того, что он прятался в шкафу наверху во время нападения, но мальчик не был найден. Ведутся поиски по всему штату. Власти не исключают возможность того, что он был похищен нападавшим.”

Преступление так и не было раскрыто. Человек в маске не был найден. Мальчика больше никто не видел.

Опустившись в кресло, я вдруг почувствовал, что подвал библиотеки превратился в гробницу. Статический шум. Шепот. Шкаф. Человек в маске. Это не было шуткой. Это не было технической неполадкой. Я действительно слышал голос призрака?

Следующий день на работе был невыносим. В диспетчерский центр я вошел словно зомби. Гул серверов звучал как похоронный гимн. Я не мог больше это скрывать. Нужно было кому-то рассказать. Поймав начальника и одну из опытнейших диспетчеров, женщину, проработавшую здесь более тридцать лет, я затащил их в комнату отдыха.

И рассказал им все. О звонках, о времени, о пустом доме, о статье из микрофиши. Показал им распечатанную копию, размытое фото дома, заголовок. Я ожидал, что они сочтут меня сумасшедшим. Ожидал, что, в лучшем случае, предложат уйти в отпуск.

Но все было иначе.

Они просто переглянулись. Взглядом, которого я никогда раньше не видел, взглядом мрачной, уставшей обреченности. Начальник тяжело и хрипло вздохнул, потер виски. Старшая диспетчерша просто смотрела на статью с бледным лицом.

– Так это снова началось, – сказала она, едва слышным шепотом.

– Что значит „снова началось“? – спросил я дрожащим голосом. – Что происходит?

Начальник тяжело опустился на стул.

– Парень, – он выглядел старым, словно ему перевалило за сотню лет. – Мы должны рассказать тебе кое-что, о человеке, которого ты заменил.

Далее последовала история о диспетчере, который работал на моем месте до меня. Это был хороший человек, умный, преданный своему делу. Примерно за год до того, как меня приняли на работу, он стал вести себя странно. Ему не давал покоя один конкретный адрес. Старый дом в конце улицы. Он постоянно посылал туда патрульные машины, настаивая, что там находится ребенок в беде. Патрульные всегда возвращались с пустыми руками. Он начал вытаскивать старые дела, проводил свои выходные в библиотеке. Погрузился в себя, стал параноиком. Утверждал, что слышит звонки, которые никто другой не слышит.

– Мы проверили журналы, – сказал босс, говоря тихо и серьезно. – Система так и не зарегистрировала звонки, о которых он говорил. Мы проверили аудиозаписи с его пульта. На них не было ничего, кроме тишины. Думали, что у него нервный срыв. Стресс от работы.

Кровь в жилах застыла.

– Система... она не регистрирует и мои звонки. Они просто... появляются на экране, а потом исчезают. Их нет в истории звонков.

Старший диспетчер медленно кивнул.

– Мы знаем. Та же самая история. Он рассказывал нам о содержании звонков. Маленький мальчик. Человек в маске.

Мне стало плохо.

– Что с ним случилось? – прошептал я, хотя уже знал ответ.

– Однажды ночью, – продолжил начальник, не отрывая глаз от пола, – он принял звонок. Мы видели его на пульте, парень разговаривал, лицо его было мертвенно-бледным. Он печатал отчет, а потом резко остановился. Встал, схватил куртку с ключами и без единого слова вышел. Звонок все еще был активен, но никто из нас ничего не слышал. Мы видели только открытую линию.

– Куда он уехал?

– Он поехал к тому дому. На следующее утро его машину нашли припаркованной на дороге. Двигатель остыл. Двери были заперты. Он исчез.

В комнате воцарилась абсолютная тишина.

– Мы искали его, – сказала диспетчерша, и ее голос дрогнул. – Полиция провела тщательный поиск по всему лесу. Собаки, вертолеты, все, что только можно. Они обыскали дом от чердака до подвала. Но ничего не нашли. Ни следов борьбы. Ни отпечатков ног. Ни его самого. Он просто... пропал. Исчез с лица земли.

Я смотрел на них, пытаясь осознать то, что они мне рассказывали.

– Почему... почему вы меня не предупредили? – выдавил я.

– А как мы могли это сделать? – резко ответил начальник, и в его голосе слышалось раздражение, которое, очевидно, копилось в течение многих лет. – Эй, новичок, добро пожаловать на борт. Кстати, этот пульт, возможно, проклят, и последний парень, который сидел здесь, исчез. Не беспокойся об этом. Это ты хотел бы услышать? Ты бы подумал, что мы сумасшедшие. А мы считали, что тот парень сумасшедший. Пока ты не пришел сюда сегодня с той же гребаной историей

Он наклонился вперед, пристально глядя мне в глаза.

– Вот что ты будешь делать. В следующий раз, когда зазвонит эта линия, не отвечай. Если ответишь по ошибке, сразу же повесь трубку. Не разговаривай с ним. Не вступай в контакт. Прерви звонок и выключи линию. Это приказ. Ты меня понял?

В течение следующих нескольких недель я сам был словно призрак, выполняя свою работу на автопилоте. Каждый звук, каждое мерцание на экране заставляли вздрагивать. Я боялся вторничных ночей. Употреблял столько кофе, что чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, только чтобы оставаться бдительным. Мне хотелось уволиться. Я думал просто уйти и никогда не возвращаться. Но куда уйти?

И вот, прошлой ночью это произошло.

Было 2:45 утра. Я смотрел на часы и пальцами, с белыми от напряжения костяшками, сжимал край стола. Минуты тянулись словно часы. 2:46. Во рту пересохло. Сердце стучало в ушах, как барабан. 2:47.

Линия загорелась.

Незарегистрированный VOIP.

Ощущение было как от физического удара. Я отпрянул в кресле. Мое обучение, инстинкты, каждая клеточка тела кричали мне, чтобы я ответил. Ребенок был в беде. В этом и заключалась моя работа.

Но я вспомнил бледное, преследуемое кошмарами лицо моего начальника. Историю о человеке, который исчез.

Ты должен прервать звонок.

Я позволил ему звонить. Один раз. Второй. Мигающий индикатор на консоли словно обжигал мне сетчатку. Рука дрожала над кнопкой. Я не мог просто игнорировать звонок. Я должен был ответить. Должен был.

И я нажал кнопку.

– 911, что у вас...

Шум был громким. Громче, чем когда-либо. Он был физически ощутим в моем ухе, как стена шума. И сквозь него доносился голос мальчика, на этот раз не шепчущий, а кричащий. Это был сырой, рваный звук чистой агонии и ужаса.

– ОН МЕНЯ НАШЕЛ! ОН МЕНЯ ПОЙМАЛ, ПОЖАЛУЙСТА! ОН ТАЩИТ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, СЭР, НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ЕМУ ЗАБРАТЬ МЕНЯ! ПОМОГИТЕ!

Слова пронзили мою профессиональную беспристрастность и проникли прямо в душу. Вот оно. Кульминация. Момент, когда мальчика забрали, повторяющийся вечно. Руки полетели к клавиатуре, чтобы отправить машину, чисто рефлекторное действие, рожденное годами тренировок.

Но я остановился. Пальцы застыли над клавишами.

Он исчез. Это уже произошло. Это…

Мальчик заливался слезами, его крики превращались в задыхающиеся, хриплые мольбы.

– Пожалуйста... вы обещали... вы сказали, что отправите помощь... не бросайте меня...

Слезы наполнили глаза. Я был диспетчером 911. Моя работа заключалась в том, чтобы отправлять помощь. Но я собирался сидеть здесь и слушать, как похищают или убивают ребенка, и бездействовать.

– Мне очень жаль, – прошептал я дрожащим голосом. – Мне, правда, очень жаль.

Рука потянулась к кнопке “Отключиться” на экране. Палец был в миллиметре от экрана. Вот и все. Выбор был сделан. Я решил спасти себя. Выбрал отпустить его.

И тут крики прекратились.

Это не было постепенное затихание. Это был резкий срез, словно кто-то нажал выключатель. Рев статического шума сменился низким, зловещим гудением. Линия оставалась открытой.

Тишина.

Сердце подскочило к горлу. Неужели я сделал это?

И тут в наушниках раздался новый звук.

Не мальчик.

Это был мужской голос. Шепот, такой же испуганный, как и у ребенка, но более взрослый, более хриплый. Он был искажен теми же подводными помехами, тем же роем электронных насекомых. Это был голос, пытавшийся пробиться через невозможное расстояние, через само время. И это был голос, который, как я чувствовал в глубине души, я должен был узнать по старой фотографии сотрудников в коридоре.

Шепот был слабым, но ужасающе четким.

– ... он здесь.

Я замер, палец так и остался висеть над экраном.

Голос звучал хрипло, отчаянно, сломлено.

– ... он видит тебя. Через линию. Он смотрит прямо на тебя.

Холодный страх, такой абсолютный и глубокий, что казался самой смертью, охватил меня. Медленно, невольно, я поднял глаза от консоли, пересек темный диспетчерский центр и посмотрел на стеклянные окна, выходящие в ночь. Там не было ничего, кроме отражения моего собственного испуганного лица в стекле.

Шепот из наушника продолжил, последней, леденящей мольбой из места, где не было надежды.

– ... пожалуйста. Вытащи меня отсюда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Два года назад я умер.

Ничего особенного. Автокатастрофа. Люди постоянно гибнут в авариях. Я ехал домой с работы, выезжал на трассу, а грузовик мчался слишком быстро. Я точно знаю, что произошло, потому что мой адвокат показал мне запись с камеры в кабине грузовика. Мою машину занесло, потом перевернуло. Крыша прогнулась и ударила меня по голове. Оба лёгких были пробиты, ноги сломаны, половина рёбер треснула.

Когда приехали парамедики, я был без сознания, едва жив. В операционной я провёл шестнадцать часов, и за это время я умер на девяносто пять секунд.

Чудом хирурги спасли мне жизнь. Я пробыл в коме восемь месяцев. Думали, что я никогда не очнусь. Но каким-то образом я очнулся.

Сначала говорили, что я не выживу. Потом — что не проснусь. Потом — что мозг необратимо повреждён. Потом — что я никогда не смогу ходить. И раз за разом я опровергал прогнозы.

Мозг — штука странная. Мне-то лучше знать: я нейробиолог. Не врач и не нейрохирург — я занимаюсь исследованиями, МРТ, такими вещами. В тот вечер я возвращался домой после дня, проведённого в интервью с людьми, страдающими синестезией. Это когда органы чувств переплетаются — можно, например, слышать запахи или ощущать вкус цветов. Мы проверяли гипотезу, что люди, утверждающие, будто видят “ауры”, на самом деле синестеты: они воспринимают настроение человека по выражению лица и языку тела, а мозг интерпретирует это как цвета, окружающие человека. Не знаю, верно ли это — до публикации ещё далеко.

Так вот, когда я наконец уговорил больницу выписать меня — всё ещё с тростью и приступами головокружения, — я неплохо представлял, чего ждать. Но всё равно оказался не готов к реальности. Я привык к белым стенам и писку аппаратов в нескольких палатах, а поездка на такси домой оказалась ошеломляющей, особенно когда я вернулся в пустой дом без еды и почти без мебели.

Знаете ту часть свадебных клятв — “пока смерть не разлучит нас”? Оказалось, моя жена решила, что девяносто пять секунд смерти вполне считаются. За мои восемь месяцев отсутствия она нашла себе другого. Уверен, она была в восторге, когда я наконец смог подписать согласие на продажу нашего дома. Благодаря сбережениям, больничным, пособиям и своей доле от продажи я смог снять небольшую квартиру. Я даже нашёл медсестру — Аниту, специалистку по физиотерапии и психическому здоровью, — она навещала меня три раза в неделю, помогая с основными вещами, пока я вставал на ноги. Сначала я спал по восемнадцать часов в день и уставал, если находился на улице дольше нескольких минут. Слава богу за Deliveroo!

За несколько месяцев я постепенно восстановился. Смог передвигаться по квартире, не держась за стены, а потом даже выходил за покупками с Анитой — а позже и без неё. В конце концов я уговорил её отвезти меня на работу, хотя бы на день. Я всё ещё числился в штате и надеялся вскоре вернуться хотя бы на неполный день.

Проблема (или, скорее, преимущество) нейробиолога в том, что у тебя есть лёгкий доступ к сканерам мозга. Мы все не раз сканировали собственные мозги, и у меня даже висит снимок моего мозга над рабочим столом дома (бывшая жена, по крайней мере, достаточно аккуратно упаковала мои вещи). Так что одним из первых дел после того, как я убедился, что моя кружка на месте, было сделать новое сканирование.

Вы знаете, что такое амигдала? Это пара крошечных участков мозговой ткани, каждый по форме и размеру напоминает миндальный орех. Они играют важнейшую роль в регуляции эмоций, наряду со множеством других функций. Мозг получает огромное количество данных — слишком большое, чтобы обработать всё сразу, — и амигдала работает как своего рода алгоритм сопоставления образов и фильтр. Если сильно упростить то, чему я посвятил двадцать лет работы, амигдала делает три вещи, когда получает информацию:

Если она воспринимает стимулы как угрожающие или чрезмерные, она переводит тебя в режим "бей, беги или замри". Лимбическая система берёт управление на себя, и ты действуешь эмоционально, а не рационально.

Если она распознаёт знакомый шаблон стимулов, она активирует ту часть мозга, которая знает, как справляться с данной ситуацией. Это своего рода автопилот — именно поэтому ты можешь доехать до работы, почти не помня сам путь.

А если она фиксирует что-то незнакомое, но не угрожающее, то активирует лобные доли — рациональную, "мыслящую" часть мозга, благодаря которой мы можем учиться новому, вроде интегралов или игры на пианино. Амигдала проделывает огромную работу по фильтрации, прежде чем передать дальше данные, которые считает значимыми.

Я пересмотрел бесчисленное количество снимков здоровых мозгов. Изучил и множество мозгов с повреждениями амигдалы. Но никогда прежде не видел амигдал, выглядящих так, как моя после аварии. Это многое объясняло — и головные боли, и головокружения. Если честно, всё было хуже, чем думали врачи, но, будучи нейробиологом, я знал, какие нужно говорить им вещи, чтобы от меня отстали. На деле я едва мог концентрироваться — зрительно или умственно — дольше получаса. И теперь я понимал, почему.

Насколько я мог судить, функция сопоставления образов у моей амигдалы работала идеально. Фильтр — нет.

Эффект от этого состояния удавалось немного ослабить с помощью очень высоких доз психостимуляторов, которые поддерживали активность лобных долей, и антипсихотиков, помогавших мне контролировать эмоции и снижать внутреннее возбуждение. По сути, эта комбинация лекарств частично компенсировала работу мозга в тех областях, с которыми моя амигдала больше не справлялась. Но препараты были сильнодействующие, и их длительный приём мог вызвать ещё большее повреждение мозга, поэтому я постепенно снижал дозу. Медленно, но быстрее, чем позволили бы врачи, знай они правду о моих симптомах.

Я точно помню, когда всё началось — или, по крайней мере, когда я впервые это заметил. Дозы лекарств были снижены до 50%, а Анита теперь приходила только раз в неделю (значит, это был четверг). Она позвонила в дверь, как обычно, я открыл, как обычно, она вошла — как обычно.

С личинкой на правой щеке.

— Эм… у тебя что-то на щеке, — сказал я, наблюдая, как трёхсантиметровая серая личинка слегка шевельнулась.

— О, — произнесла Анита почти безразлично и вытерла лицо. Всё, чего она добилась, — сдвинула её чуть в сторону. А потом — что было особенно жутко — посмотрелась в зеркало в коридоре, выглядела удовлетворённой и приступила к своим обычным проверкам.

Скажу вам, это был очень неприятный осмотр. Всё это время я не сводил глаз с этой твари, ожидая, когда она наконец свалится на меня. Анита вела себя так, будто её вовсе не существовало.

Через полчаса она закончила тесты. Сказала, что я хорошо продвигаюсь, хотя зрачки у меня слегка расширены. Я не стал говорить ей, что у неё они тоже были бы такими, если бы она тридцать минут смотрела, как по чьему-то лицу ползает личинка!

Можно было бы махнуть на это рукой. Тем более что больше за день ничего не случилось — буквально ничего. Десять часов бодрствования, затем полчаса сосредоточенного общения — даже в период восстановления это меня выматывало, и я лёг спать, как обычно после её визитов.

В пятницу утром я решил разнообразить свой рацион. Рядом был небольшой магазин, минут десять пешком, и я пошёл туда. Хотелось хлопьев и фруктов. Когда я вошёл, я приготовился к громкому звону колокольчика на двери, который раздражал меня ещё до того, как я угробил свою амигдалу.

Вот к запаху я не приготовился. Какой-то гнилостный смрад ударил мне в нос в тот момент, когда дверь открылась. Меня чуть не вывернуло; я постоял, пытаясь взять себя в руки, и направился к полке с хлопьями.

Там всё было в порядке. Я взял коробку Frosties. Потом пошёл к отделу с фруктами и нашёл источник вони.

Фрукты были гнилыми. Серо-зелёная плесень покрывала каждый плод. Бананы почернели и, кажется, размякли (по крайней мере, я так думал — трогать их я не решился).

— Хелен, — позвал я женщину за прилавком, — Хелен, что у тебя с фруктами?

Хелен посмотрела на меня.

— В каком смысле?

— Они же сгнили.

Хелен подошла ко мне и осмотрела прилавок. Подняла пару комков из-за таблички, на которой от руки было написано, что это яблоки. Перебирая их по одному, она в итоге выбрала два, которые выглядели не лучше и не хуже остальных.

— Да, эти выкину. Неси, что хочешь, на кассу — я проверю.

Я купил только хлопья.

Следующие несколько дней я не выходил из дома. Мог сосредоточиться достаточно, чтобы читать статьи по нейробиологии пару часов в день, короткими отрезками. Параллельно я героически пытался догнать свой "нетфликсовский" хвост — он был внушительным ещё до моей паузы в жизни. Правда, ничего с субтитрами, с ними я пока не справлялся.

Когда приближался четверг, я начал волноваться. Прошлая неделя выдалась тяжёлой, и я боялся повторения. Анита позвонила в дверь чуть после полудня, и я открыл ей.

Никаких личинок. То есть, нужно же искать в жизни положительные моменты, верно?

Обычно светло-голубая форма НСЗ, которую Анита носила, теперь была тёмной и изодранной. Казалось, будто её протащили через кусты. Но это было не самое страшное. Вокруг неё было… даже трудно описать. Что-то вроде контура. Неясная чёрная тень, окутывающая её. Как я уже говорил, я занимался исследованиями феномена "аур" и слышал множество рассказов очевидцев. Эта тень напоминала их описания — но я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о том ужасе, который исходил от этой медсестры.

Я начал говорить Аните, что плохо себя чувствую. Она всё равно вошла.

— Это займёт всего несколько минут. И если тебе нехорошо, тем более важно, чтобы я всё тщательно проверила.

Хотел бы я сказать, что эти полчаса были самым стрессовым моментом в моей жизни.

Анита не сделала ничего необычного. Она сняла показатели, как всегда, и ушла. Но всё это время я наблюдал, как тень вокруг неё двигалась и пульсировала. Этого времени хватило, чтобы сделать кое-какие научные наблюдения. Пульсация шла примерно в такт с сердцебиением — но не моим, моё бешено колотилось. Могу лишь предположить, что это был её пульс. Я видел, как части тени вытягивались в маленькие щупальца, колеблющиеся в воздухе. Когда они касались меня, становилось холодно.

Когда она ушла, по-прежнему жизнерадостная, как всегда, я заперся в спальне. Включил какой-то сериал на Netflix, но не смотрел. У меня всегда был аналитический склад ума, и пока я тревожился, у меня начала складываться идея.

Я не выходил из дома несколько дней. Читал всё, что мог найти об ауpах — научные статьи, духовные трактаты, всю ту чепуху, которую раньше считал ерундой. Читал о побочных эффектах своих лекарств и о сочетании, которое я принимал (информации было мало). И у меня возникла мысль.

А что если именно моя физиология, мои травмы и эти препараты вместе вызвали необычный эффект?

Я перестал принимать лекарства. Уже был на половинной дозе: два дня пил четверть, два дня — восьмую часть, а потом ничего. С врачами я не советовался — и так знал, что они скажут. Головные боли усилились, но обычный парацетамол помогал.

Пару недель спустя, пережив ещё два визита Аниты, я вышел из дома. Это было в прошлую среду. Ранний день, тихо, вокруг никого. Я видел привычные дома, несколько деревьев, уличные фонари — обычные вещи на жилой улице. Но обычными они уже не были.

Деревья были гнилыми. Немногие оставшиеся листья увяли и покрылись грибком. Стволы и ветви были расколоты, а изнутри прорастали отвратительные грибоподобные наросты. Я не мог сказать, мертвы ли деревья, но здоровыми они точно не были.

Дорожные знаки были выцветшими и ржавыми, а само шоссе разрушалось, покрытое трещинами и выбоинами, заполненными какой-то жидкостью. Похоже на грязь, но с липким, скользким блеском. Проверять на ощупь я, разумеется, не стал.

Дома были ветхими. Многие выглядели так, будто вот-вот рухнут, а у одного, перед которым стояла табличка "Сдаётся", крыша уже провалилась. Один дом был недавно покрашен, и несоответствие между его почти развалившейся конструкцией и свежей краской вызывало у меня головную боль. Но даже краска уже начинала облупляться. Если бы не она, картину передо мной можно было бы принять за кадр из постапокалиптического фильма.

Мне пришла мысль. Я вернулся домой, взял телефон и сфотографировал улицу. На снимке всё выглядело нормально. Я долго стоял, сравнивая то, что показывал экран, и то, что видел собственными глазами. Один из них лгал — но кто?

Я обернулся, зашёл обратно в дом. Теперь я видел, что его стены крошатся, а из множества трещин, похожих на паутину, пробивается мох, и задумался. Наш мозг невероятно мощный: он обрабатывает куда больше информации, чем камера телефона. Думаю, глаза видят мир таким, какой он есть, а мозг фильтрует данные, представляя нам привычную версию реальности. Я больше не могу этого делать. Повреждения моего мозга столь специфичны, что обычно такое не совместимо с жизнью. Возможно, я первый человек, кто пережил подобное и сохранил рассудок. А может, есть и другие — запертые в психиатрических клиниках. Я тогда же решил, что не позволю себе оказаться среди них.

Я — учёный. Я наблюдаю, экспериментирую, собираю данные. Так я и поступил. В тот день, ближе к вечеру, я взял телефон, блокнот, планшет с бумагой и пошёл в центр города.

Без лекарств, которые раньше помогали фильтровать восприятие, я видел мир куда яснее, чем две недели назад. По дороге к торговому центру я прошёл мимо нескольких людей. Все они были окружены теневыми аурами, и теперь я различал больше деталей. Ауры были примерно человекоподобной формы, как скафандры, окутывали их целиком, но постоянно колебались, меняя очертания. С другой стороны улицы (подходить ближе я не решался) я заметил тёмные полупрозрачные щупальца, отходящие от аур, но чем дольше я всматривался, тем яснее понимал — в большинстве случаев они не выходили из людей, а, наоборот, входили в них.

Добравшись до торгового центра, я сел на редко используемую скамейку — достаточно близко, чтобы наблюдать за людьми, и достаточно далеко, чтобы никто не проходил рядом. В обеденный час здесь обычно ели бутерброды, но сейчас было почти четыре. Я отметил про себя, что нужно уйти до пяти, чтобы избежать наплыва людей.

Я сделал несколько фотографий, но на всех всё выглядело "нормально". Камера не помогала, поэтому я решил рисовать. Пару лет назад я ходил на вечерние курсы по скетчингу, так что умения у меня хватало. После пяти-шести набросков я просмотрел рисунки, пытаясь уловить закономерности.

Щупальца проникали в тела людей повсюду, но сильнее всего концентрировались в области сердца и головы. Источник крови и источник мыслей.

Это было в начале апреля, и меня удивило количество мух, круживших вокруг людей, которых я рисовал, но я не придал этому значения. Тогда я не думал, что это важно. Затем я переключился на зарисовки разрушенных зданий, участков мха и плесени на дороге, ужасного состояния проезжающих машин.

Около половины пятого я поднялся и пошёл домой. Торговый центр находится строго к западу от моего дома, поэтому по пути туда солнце било мне в глаза. Потому я был немало удивлён, увидев солнце и на обратном пути.

Хотя на самом деле это было не солнце. По крайней мере, не то, к которому я привык. Оно было примерно вдвое меньше и красного цвета. Я обернулся — наше обычное жёлтое солнце сияло на своём месте.

Если бы я увидел такое раньше, то, вероятно, был бы в шоке и растерянности. А в тот день — просто отметил ещё одну странность. Может, оно всегда было там, просто я никогда его не замечал? Я зарисовал оба солнца и добрался домой без дальнейших странностей.

Внутри квартиры было почти уютно после всего этого гниющего безумия снаружи. Всего-то спальня, гостиная, кухня и ванная, и за последние месяцы я без труда поддерживал чистоту. Но теперь я видел пятна плесени и сырости на стенах, гнилую древесину мебели и странные трещины на штукатурке. На кухне воняло, поэтому я выбросил кучу заплесневелой еды и заказал доставку консервов и сверхобработанных продуктов. Ещё я заказал много бутилированной воды — из крана текла мутная жидкость с коричневым оттенком.

На следующий день Анита пришла точно по расписанию. Не знаю, стала ли её теневая аура сильнее, или я просто видел её отчётливее. Я насчитал три личинки: одну на лице и две в волосах. Вокруг неё жужжали мухи, и пока она осматривала меня, я держал глаза закрытыми — радуясь хотя бы тому, что на ней были стерильные перчатки.

После двадцати минут попыток не стошниться от вони она сказала, что физически я выгляжу нормально, но эмоционально взвинчен.

"Да ну?!" — только и подумал я. Анита записала меня на госпитализацию на следующую неделю. Я согласился лишь для того, чтобы она побыстрее закончила и ушла, не имея ни малейшего намерения туда идти.

Телевизор — это благо. Что бы ни происходило в реальности, камера, похоже, этого не фиксировала. Остаток дня я провёл, залипая в Netflix и YouTube, просто чтобы ощутить хоть подобие нормальности.

На следующий день я записался к врачу. Если бы я принимал лекарства, как было предписано, то уже тогда вышел бы из дома, и, как оказалось, получить приём не так уж сложно, если сказать, что закончились антипсихотики. Я поехал в поликлинику под светом двух солнц, сидел в машине до самого последнего момента, а потом вошёл внутрь.

Мой врач принимал по расписанию — ура! — и меня провела в кабинет администратор с кожей, едва державшейся на лице. Я сел напротив низенького лысеющего белого мужчины в белом халате. По крайней мере, предполагалось, что он белый; пятна на нём не позволяли быть уверенным. Я задумался, не прошло ли несколько месяцев с последней стирки, или же он успел так загрязниться всего за день-два.

Врач задал привычные вопросы, и я ответил на них. Но за рецептом я пришёл не ради пополнения лекарств. Я хотел понаблюдать за ещё одним человеком вблизи — Аните я больше не доверял. К тому же вне дома я чувствовал себя чуть безопаснее: при необходимости можно было сбежать.

Вокруг врача была привычная аура, и я наблюдал, как щупальца извивались вокруг него, временами погружаясь в кожу, будто её вовсе не существовало. Кожа была в пятнах и шрамах, каких я прежде не видел, а на лице сочилась кровь из двух открытых ран. Вокруг него жужжали несколько мух, влетая в ауру и вылетая обратно, будто та прилипала к ним.

Когда он удовлетворился моими ответами, ему понадобилось поработать за компьютером. Я заметил, что мухи какие-то странные, и воспользовался моментом, чтобы достать блокнот и зарисовать одну из них.

Они были крупные. Намного больше любых мух, которых я когда-либо видел, четыре или пять сантиметров в поперечнике. И чем дольше я смотрел, тем больше понимал: это вовсе не мухи. Я сделал быстрый набросок, чтобы доработать его позже. Тела у них были чёрные с зелёными полосами, а крыльев — четыре, значит, это не настоящие мухи. Может, какой-то другой вид насекомых? Я не энтомолог, но знаю, что у насекомых шесть ног. У этих было четыре, и вместо фасеточных глаз — два шарообразных глаза на конце стебельков. Ни одно известное мне существо так не выглядело.

Меня всё сильнее охватывало беспокойство — и тут я понял, что у них действительно шесть конечностей. Четыре ноги и две хватательные передние лапы. Эти твари способны удерживать мелкие предметы! Но окончательно меня выбило из колеи — заставило выбежать из кабинета врача без рецепта — то, что произошло дальше.

Две из этих "мух" приземлились на мой блокнот. Казалось, они рассматривали набросок, который я сделал. Затем начали жужжать. Точнее, они жужжали всё это время, но теперь их жужжание звучало так, будто они переговаривались. Жужжание насекомых возникает от взмахов крыльев в полёте, но я слышал его даже от тех двух, что не летали.

Потом они поднялись в воздух, присоединившись к остальным. Думаю, их было десять или одиннадцать, зависших в полуметре от моего лица, все смотрели на меня и жужжали между собой.

До этого момента они, похоже, не обращали на меня внимания. Но теперь они знали, что я вижу их.

Я бросился бежать, не сказав врачу ни слова. Добежал до машины и помчался домой так быстро, как только мог, не оглядываясь, чтобы не узнать, следят ли они за мной. Добравшись до квартиры, я вбежал внутрь и начал заделывать все возможные отверстия, через которые они могли бы проникнуть: прижимал одежду к дверным косякам, заклеивал вентиляционные решётки изолентой — делал всё, чтобы изолировать себя от внешнего мира.

Когда человек выбегает из кабинета врача в панике, обычно за этим следует проверка. Если при этом он не принимает свои антипсихотики, то проверку проводят уже полицейские. Через два часа они постучали в мою дверь, спрашивая, всё ли в порядке. Я не сделал ничего незаконного (если не считать, возможно, превышения скорости), поэтому говорил с ними через стекло гостиной. Убедил, что не представляю опасности ни для себя, ни для других, и в конце концов они ушли, чтобы составить отчёт.

А вот их мухи — нет.

С десяток мух жужжали у моего окна. Они тащили за собой эту теневую ауру, оставляя в воздухе густые линии, когда летали. Я видел, как некоторые из них исчезали, и сперва решил, что они ищут другой путь внутрь.

Но нет. Вскоре после их исчезновения прилетела ещё сотня.

И, боюсь, на этом моя история заканчивается. Моих запасов еды и воды хватит максимум на неделю, может, две. Сейчас я почти всё время сижу в спальне, выходя лишь в туалет и чтобы залатать щели, через которые мухи пытаются прорваться. Из-за них и оставляемых ими теневых следов я почти ничего не вижу снаружи — только жёлтый свет днём и красное сияние вечернего солнца.

Я едва сплю — частично из-за постоянного страха, а частично потому, что жужжание тысяч, десятков тысяч мух невозможно вынести.

Так что, не имея больше чем заняться, я выкладываю свой рассказ в интернет. Как будто это хоть что-то изменит. Всё, на что я теперь могу надеяться — что еда закончится и я умру от голода.

Я не хочу знать, что со мной будет, если они прорвутся внутрь, пока я ещё жив.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

По работе мне часто приходится много ездить, иногда допоздна. Обычно все идет одинаково – я, дорога и какой-нибудь подкаст. В тот вечер я ехал по малолюдному шоссе штата, сокращая путь через сельскую местность. Навигатор перестроил маршрут из-за аварии на главной магистрали, и новая дорога пошла через довольно глухие холмы. Было далеко за полночь, часа два. Стояла та самая тьма, когда деревья по обе стороны дороги похожи на сжавшиеся в страхе силуэты, а свет фар – единственное доказательство, что мир все еще существует.

Еще за милю я увидел знак о тоннеле. Никакого названия, просто знак. Ночные тоннели всегда навевают жуть, правда? Этот выглядел старым – простая арка в толще скалы, и, вероятно, был построен десятки лет назад. С теми, знаете, самыми тусклыми в мире желтоватыми лампами под потолком, редкими, отбрасывающими длинные мигающие тени. Подъезжая, я подумал, что он длиннее, чем ожидалось: вход исчезал в черной толще холма.

Я сбросил скорость, въехал внутрь, и гул шин стал тише, когда они коснулись бетонного покрытия тоннеля. Воздух стал прохладнее, более влажным. Радио, на котором шел какой-то спокойный инди-канал, зашипело и сигнал превратился в сплошные помехи. Раздражает, но для тоннелей это нормально. Я потянулся и выключил приемник, погружая машину в относительную тишину – лишь гул двигателя и ритмичное «туп-туп» ламп, пролетающих над головой.

Примерно на четверти пути – в таких местах сложно оценивать расстояния – я его увидел.

Фигуру, стоящую на узком тротуаре справа. Он просто стоял, почти спиной ко мне, глядя на стену тоннеля. Сердце кольнуло. В два часа ночи в глухом тоннеле пешеходов не ждешь. Первая мысль – у него сломалась машина.

Я отпустил газ, замедляясь. Подъехал ближе – человек повернулся, показав лицо в редком мерцающем свете. Пожилой, лет под шестьдесят. Уставший, немного неухоженный. Простая куртка и джинсы. Никакой таблички, никакого жеста «подвезите» – он просто стоял. Однако, когда мои фары полностью высветили его фигуру, он поднял руку – не отчаянно, а медленно, почти нерешительно.

Здравый смысл кричал ехать дальше. Ночь, глушь, тоннель, незнакомец – готовый рецепт плохой истории. Но он выглядел скорее потерянным, чем опасным. И была во мне та часть, что надеялась: окажись я в его положении, кто-нибудь бы тоже остановился. Я совсем сбросил скорость, притормозил рядом, опустил пассажирское стекло. В машину потянуло влажным, прохладным воздухом с запахом сырого камня и выхлопа.

– Все в порядке? – спросил я, стараясь говорить ровно.

Он чуть наклонился, заглядывая внутрь. Лицо в морщинах, усталые глаза.

– Слава богу, – раздался хрипловатый голос. – Машина… просто заглохла. Чуть позади. Никаких признаков жизни.

– В тоннеле? – я глянул в зеркало. Въезд остался далеко позади тусклой аркой, но никаких машин я не видел. Ни мигания аварийки, ничего.

Он покачал головой.

– Нет, прямо перед ним. Ее как будто… стащило в кювет, когда я подъезжал ко въезду. Двигатель выключился, фары тоже, все. В один момент ехал – в следующий уже боролся с рулем, чтобы не вписаться в скалу. С дороги, наверное, не видно: она внизу, в ложбинке. – Он неопределенно махнул назад, в сторону входа. – Глупая рухлядь. Я решил пройти пешком. Там, за этим холмом, в двух милях после выезда из тоннеля, есть круглосуточная станция – так на последнем дорожном знаке было написано.

Звучало правдоподобно. Машину, слетевшую в темноте в кювет, можно и не заметить. И опасным он не казался. Просто неудачник.

– Садитесь, – сказал я, отщелкнув замки. – Подвезу до станции.

– Да благословит вас бог, – облегчение заметно отразилось на его лице. – Вы мне жизнь спасли. Честно. – Он открыл дверь и устроился на сиденье, занеся с собой струю сырого тоннельного воздуха. От него едва ощутимо пахло мокрой землей и чем-то еще, металлическим, медным – очень слабо. Я списал на тоннель или старую машину.

– Без проблем, – я мягко тронулся. – Хуже места для поломки и не придумаешь.

– И не говорите, – он потер ладони, будто согреваясь, хотя холодно не было. – Едешь себе – и вдруг… В общем, спасибо, что остановились.

Мы ехали молча минуту-другую. Лампы продолжали мерно мигать. Я взглянул на приборы – все в норме. Все ждал, что впереди вот-вот появится светлая арка выхода, но тоннель… все тянулся. Какой же он длинный. Я попытался вспомнить знак – было ли там указано расстояние. Кажется, нет.

– Ну и тоннель у вас тут, – заметил я, просто чтобы нарушить тишину.

– Ага, – тихо ответил он. Смотрел прямо перед собой – в бесконечную трубу бетона и тусклого света. – Далековато тянется.

Прошло еще несколько минут. В животе завязался узелок тревоги. Вдалеке я видел будто бы более яркий свет – выход. Но он не приближался. Совсем. Я держал стабильные 40 миль в час – тут такой лимит. Мы должны были уже давно выехать.

Я постучал пальцами по рулю:

– Уверены, что станция недалеко за выходом? Такое ощущение, этот тоннель не кончится никогда. – Я попытался усмехнуться, но смех прозвучал натянуто даже для меня.

Он не повернул головы:

– Уже почти, – сказал мягко, почти монотонно. – Сейчас увидим конец как и должно быть.

Не увидели. Точка света впереди так и оставалась упрямо далекой, как звезда, до которой не добраться. Я проверил одометр – мы проехали почти три мили с того момента, как я его подобрал. Этот тоннель не может быть таким длинным, правда? Не здесь, в глуши. Тоннель такой длины – это уже инженерный подвиг, о нем бы знали.

Тревога росла, холодной змеей свернувшись в животе. Я глянул на GPS. Экран застыл на месте въезда, иконка машины неподвижна, карта не реагирует.

– Навигатор умер, – пробормотал я. – Отлично.

– В таких глубинах они редко работают, – спокойно ответил пасажир. Слишком спокойно.

Я рискнул посмотреть на него. Он все так же глядел вперед, лицо в редком пульсирующем свете было нечитабельным. Едва уловимый медный запах будто усилился – или мне показалось.

– Такое чувство, что мы не приближаемся к выходу, – сказал я уже напряженнее. – Посмотрите. Так уже давно.

Он наконец повернулся ко мне. В мерцающей полутьме глаза показались темнее, чем прежде, и в них было что-то… неподвижное, до озноба.

– Терпение, – низко произнес он. – Тоннели обманчивы. Скоро выйдем. Очень скоро.

Эти слова не успокоили. Наоборот. В тоне проступило что-то не то: странная, почти убаюкивающая мягкость, от которой веяло хищным зверем.

И тут кое-что изменилось. Я глянул в зеркало заднего вида – привычка, чтобы унять тревожность. Лампы позади, тянувшиеся к невидимому входу, были… другими. Одна, ярдах в ста позади, мигнула и погасла. Тот участок погрузился в глубокую тень. Потом – следующая ближе. И еще.

Меня обдало ледяным ужасом. Тьма надвигалась сзади, выключая огни один за другим. Будто сам тоннель гасили у нас за спиной, и черная волна шла по пятам.

– Вы видели? – прошептал я. – Огни сзади… гаснут.

Он не оглянулся. Смотрел на меня.

– Тьма приходит за всеми, – сказал он, и теперь странность в голосе была несомненна. Он стал глубже, гуще, и в нем звучала леденящая уверенность.

Сердце колотилось в груди. Это было неправильно. Дело не в поломке и не в длинном тоннеле. Это что-то другое. Жуткое. Воздух в машине стал тяжелым, вязким. Медный запах усилился, подступила тошнота.

Я нажал газ. 50, 55, 60. Стены превратились в размытую серую ленту. Лампы мелькали все быстрее – туп-туп-туп, – но точка выхода оставалась той же, невозможной.

– Что происходит? – сорвался я. – Почему тоннель не кончается?

Он помолчал. Потом очень мягко сказал:

– Может быть, он не хочет нас отпускать.

Я снова глянул в зеркало. Тьма ближе. Намного. Последний горящий сзади свет был шагах в пятидесяти; перед ним – уже ничего, непроницаемая чернота, будто пульсирующая, дышащая. Я ощутил первобытный страх, отчаянное желание сбежать от этой наступающей пустоты. Она казалась… голодной.

– Скорость стоит сбавить, – сказал он, и в голосе зазвучала явная властная нота. Ужасающе спокойная. – Незачем спешить.

– Незачем? – почти закричал я. – Тьма нас догоняет! Нам надо выбираться!

– Тьмы не стоит бояться, – он чуть наклонил голову. – В ней – покой. Конец борьбы. – Он сделал паузу, и голос опустился еще ниже, почти лаская. – Остановитесь. Просто… прижмитесь к обочине. Пусть она возьмет вас. Сдавайтесь. Так намного легче.

С его словами меня накрыла жуткая усталость. Веки отяжелели. Руль в руках стал словно свинцовый. Мысль просто остановиться, закрыть глаза и позволить этому случиться – вдруг показалась невыразимо привлекательной. Мир. Да, мир звучал хорошо. Страх отступал, сменяясь странной, зовущей вялостью. Нога сама отпустила газ.

Машина начала замедляться. Тьма в зеркале раздувалась, будто приветствуя.

И тут другой инстинкт – мощный, древний – заорал. Опасность! Проснись! Не смей! Как ведро ледяной воды. Глаза распахнулись. Сонливость испарилась, вспыхнула адреналином так, что я охнул.

Это был не покой. Это было… поглощение.

Я вдавил тормоз. Шины завизжали, машину качнуло, ее повело, но она встала. Пассажира бросило вперед, прижало ремнем, он коротко охнул. Тьма уже была чудовищно близко – сплошная стена ничего в нескольких ярдах позади бампера, шевелящаяся, кипящая.

Я нащупал бардачок. В дальние поездки по незнакомым местам я всегда кладу туда свой лицензированный пистолет для самообороны. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти.

– Что вы делаете? – его голос лишился гладкости; стал острым, холодным, злым.

Я вытащил пистолет. Руки дрожали, но хватка была крепкой. Снял с предохранителя и направил на него:

– Вон, – хрипло сказал я. – Вон из моей машины. Сейчас же!

Мгновение он просто смотрел то на меня, то на железо. Мерцающий свет поймал его лицо – и оно изменилось. Морщины будто углубились и перекосились. А глаза… Боже. Это были не глаза. Черные провалы, не отражающие света, с древним злорадным разумом где-то в глубине. И он улыбнулся. Нечеловечески: слишком широко, слишком хищно, с какой-то нечистой радостью. Медный запах ударил в нос густо, сладко-тяжело, как от застоявшейся крови.

– Ты не убежишь, – прошипел он, сухо, шелестом, царапая слух. – Она тебя попробовала. Запомнила запах.

– Вон. Из. Машины, – я крикнул, палец крепче лег на спуск.

Улыбка еще растянулась. Он плавно, непривычно гибко открыл дверь. Пистолет его не смутил.

– Как угодно, – сказал он и шагнул в тусклый, давящий полумрак тоннеля. Замер на секунду в проеме – перед самой стеной абсолютной темноты в нескольких футах позади, которая обвилась вокруг него, как плащ.

– Этот тоннель может отпустить тебя сейчас, – прохрипел он, глядя прямо мне в глаза. – Но любой тоннель, в который ты войдешь, любая тень, которую пересечешь… будет ждать. Она знает твой запах. Она найдет тебя снова. От собственной тьмы не убежишь.

Потом он повернулся и, не оглянувшись, спокойно пошел к надвигающейся черноте. Шаг, второй, и на третьем просто… растворился в ней. Как дым. В одно мгновение человек был – темный силуэт на фоне еще более густой черноты – и вот уже нет. Проглочен.

Я не ждал. Вдавил в пол педаль газа. Шины миг проскользили по влажному бетону, потом схватились, и машину сорвало вперед. В зеркало я не смотрел. Не мог. Я просто гнал, уставившись в эту невозможную точку света впереди, молясь, торгуясь с любым богом, кто услышит.

Двигатель выл. Лампы превратились в рвущийся, тошнотворный стробоскоп. Понятия не имею, с какой скоростью я летел. Знал только: надо выбраться. Тьма… я ее чувствовал, даже не глядя. Она была там. Позади. Возможно, все еще настигала.

И вдруг, как по невозможности, точка света начала расти. Быстро. Раздалась, прояснилась, стала отчетливой аркой выхода, с бледным предрассветным небом за ней.

Я вырвался из тоннеля в прохладное свежее утро, как пробка из бутылки. Судорожно глотал воздух, меня всего трясло. Но скорость не сбавлял. Наращивал, оставляя как можно больше расстояния между собой и этой проклятой дырой в земле.

Минут через десять-пятнадцать, показалось – вечность, – я увидел спасительный светящийся знак круглосуточной заправочной станции. Влетел на парковку, с визгом затормозил. Вывалился из машины – ноги ватные. В холодном поту, задыхаясь.

Сонный паренек-оператор уставился на меня из-за стойки, наверное, я выглядел так, будто увидел полчище призраков. Я купил бутылку воды – руки дрожали так, что едва открыл. Ничего не рассказал. Что я мог сказать? Кто бы поверил?

Потом вернулся в машину, запер все двери и сидел до рассвета. Пистолет лежал на пассажирском сиденье. Никаких следов машины того мужчины я так и не увидел – ни кювета, ничего. Дорога к тоннелю и от него была самой обычной пустой загородной дорогой.

Прошло несколько дней. Я не могу проехать ни через один тоннель – даже короткий, даже днем. Каждый раз, подъезжая, я чувствую холодный ужас, уверенность, что оно ждет. И в голове звучит его голос: «У нее твой запах. Она найдет тебя снова».

Я не знаю, что это было в тоннеле. Не знаю, чем была та тьма. Но она казалась древней. И злой.

И я знаю с пугающей уверенностью: это еще не конец.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я живу в самой глуши Западной Виргинии – одинокий фермерский дом стоит среди акров бескрайних пастбищ. Я живу здесь один уже почти четыре года – если не считать редких бездомных котов, заглядывающих ко мне за ломтиком ветчины.

Ко мне никто не приходит. Ни гости, ни коммивояжеры, ни Свидетели Иеговы, ни мормоны с их магическими кальсонами.

Никто не приходил – до прошлого четверга.

Я сидел, как обычно, перед старым пузатым телевизором и смотрел один из тех немногих каналов, которые еще ловит антенна. Меня трудно заставить оторваться от кресла, но стук в кухонную дверь просто подбросил меня на месте. Я осторожно выглянул через арку, ведущую в кухню.

Ее силуэт за мутным дверным стеклом заставил меня замереть.

Сквозь тонкую белую занавеску я видел, как она смотрит прямо на меня.

Она снова постучала, стекло жалобно звякнуло.

Ну вот. Придется открывать.

Я взглянул на часы на деревянной стене. 22:17.

Вздохнул и поплелся к двери.

Скривился – в нос ударил тошнотворный запах ириски и перечной мази, просачивавшийся сквозь щели в раме.

Латунная ручка казалась странно холодной на ощупь – как предупреждение.

Но я все же открыл дверь на дюйм.

В кухню хлынул влажный ночной воздух – и ее смрад.

Передо мной стояла старуха, согнутая в три погибели, будто должна передвигаться только с тростью или ходунками. Но ни того, ни другого не оказалось.

Я сжал зубы, глядя в белесые безжизненные глаза, с отвисшими нижними веками.  И выпалил:

– Ты как сюда забралась?

Ее дрожащие руки разглаживали грязь, плотно запятнавшую цветастое платье. Под грибковыми ногтями – земля и занозы, будто она ползла ко мне на холм.

Она ответила голосом, приторно-сладким, как запах ириски:

– Пришла пешком.

Я глянул через ее плечо вниз по длинной грунтовке, уходящей в темноту на мили.

– Вот уж нет. Возвращайся туда, откуда пришла.

И захлопнул дверь перед ее лицом.

Не самый достойный поступок.

Я не отрывал от старухи взгляда сквозь стекло, щелкая замком и выключая свет на кухне.

Она больше не стучала.

Остаток ночи прошел обычно – я сидел в кресле и смотрел старые серии “Дымка из ствола”, пока не потянуло ко сну.

***

На следующий день я и не вспомнил про старуху.

Мой распорядок прост: черный кофе за кухонным столом, потом – на крыльцо, смотреть на коров и горох. Жизнь не для всех, но если бы вам достался старый фермерский дом и наследство от бабушки с дедушкой, вы бы наверняка не жаловались.

В августе солнце заходит около половины девятого.

Я стоял напротив окна над раковиной: небо стало темно-синим, за горами тлея остатками желтого. Тем вечером решил испечь хлеб – занятие приятное, простое, и делает меня толстым и довольным.

Посыпал мукой скалку, раскатывал тесто на столешнице…

Когда вокруг так тихо, глаза сами блуждают – я все время поглядывал в окно.

Всегда любил смотреть, как телята прижимаются к матерям на ночь.

И в тот вечер – тоже.

Пока не заметил одну странную корову – короткую, неуклюжую, двигавшуюся скорее как раненая собака, чем как телка.

Я перестал катать тесто и прищурился.

Остальные коровы мычали от ужаса и разбегались от нее. Все мои коровы – черные ангусы. А у той была белая голова. Чужая. Может, сбежала с соседнего ранчо за несколько миль отсюда…

Я решил разобраться сней утром – пока не услышал, как она «мычит».

Этот звук был неправильным.

Слишком высоким.

Слишком влажным.

Слишком… ирисковым.

Я схватил ружье, стоявшее у старой дровяной печи, и выскочил на крыльцо. Теперь «телка» стояла на двух ногах и смотрела на меня.

Хотя нет – это была не телка.

Старуха.

В темноте я различал ее сморщенную кожу и пустые глаза. И длинное черное платье, волочившееся по мокрой траве.

Не раздумывая, я крикнул:

– Лучше тебе, старая, убраться отсюда к чертовой матери!

Она склонила голову, как плохо обученная собака.

А потом встала на четвереньки – и рванула ко мне.

Она приблизилась почти вплотную быстрее, чем я успел моргнуть.

Я должен был выстрелить.

Но сердце ушло в пятки, и единственное, что я смог – это броситься в дом.

Я захлопнул дверь, задвинул засов и уставился в узкое окно.

Она стояла прямо по ту сторону, прижав потную ладонь к окошку.

Из ее рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание, осевшее облачком на стекле.

Мне понадобился час, чтобы прийти в себя.

И я даже теперь не могу понять, что тогда произошло.

В ту ночь я заклеил окно двери мусорным пакетом, проверил замки на всех окнах и на двери в погреб.

Спал с ружьем, прислоненным к вычурным цветочным обоям спальни.

Сами обои напоминали платье этой ведьмы – от одного взгляда хотелось зажмуриться и молиться о сне.

***

Утром я, признаюсь, дрожал.

В зеркале комода – отразились тяжелые тени под глазами.

Я все тер лицо ладонями, надеясь стереть хоть немного безумия бессонной ночи.

Та старуха не была человеком.

Я невольно думал – что было бы, догони она меня тогда.

Молился, чтобы она ушла, но был готов к возвращению.

Я спустился вниз, заставил себя приготовить яичницу.  Налил в старый термос «Стэнли» крепкий кофе. Открыл ящик и достал дедов ржавый нож. Осторожно приоткрыл кухонную дверь и выглянул на крыльцо.

Старухи не было.

Даже странно – при дневном свете она, пожалуй, не выглядела бы столь страшной.

Я решил проверить скот и вышел наружу.

Поднялся на холм, проходя мимо коров, – все на месте, пасутся, немного раздраженные моим вниманием.

Но, дойдя до вершины, понял – не все были целы.

На боку лежал бык. Мертвый. Над ним уже жужжали мухи.

Вокруг его шеи чернело кружевное платье, затянутое, как удавка.

Я похолодел, осмотрелся – не следит ли ведьма.

Потом наклонился, поднял голову быка – и услышал хруст сломанной шеи.

Я заставил себя не думать об этом.

Не думать о том, как старуха смогла сломать быку шею платьем.

И не думать о голой бабке, бегающей по моим полям.

Весь вечер ушел на то, чтобы отвезти тушу в яму для падали.

Я сбросил быка поверх костей его предшественников, посыпал его известью – чтобы не тянуло смрадом на мили.

Потом сел на крыльце в качалку. Цикады орали как сумасшедшие.

Я пил сладкий чай, будто крепкий виски, и смотрел на зелень и первое золото августовских деревьев.

Август – медленная смерть. Моргни – и листья исчезнут. Придет осень. Все своим чередом.

Остаток дня прошел спокойно.

Я, впрочем, все время прислушивался.

***

Наступила ночь.

23:49.

Старуха не стучала.

Может, сдалась.

Я лег, натянул бабушкины колючие вязаные одеяла и уставился в потолок запятнанный разводами воды.

Было не по себе.

Я знал почему – просто не хотел признавать.

Глаза слипались, но разум не позволял.

Я смотрел по сторонам – на худо сделанные чучела, на оленьи рога, на свадебные фото бабушки и дедушки шестидесятых годов.

На крюк в углу, где висел бабушкин бархатный халат.

На стену, увешанную крестами всех форм и размеров.

В этом доме нет почти ничего моего – только ящик с одеждой.

Он все еще принадлежит им.

Пахнет лосьоном дедушки.

Сохранил энергию бабушки.

Каждый раз, входя на кухню, я полусознательно жду увидеть ее у плиты, мешающую подливу.

Я уже начал дремать, когда снаружи раздался громкий удар.

Я вскочил, сбросил одеяла, босые ноги коснулись холодного пола.

Схватил ружье и вышел в коридор.

Спускался осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, не задеть семейные портреты.

Внизу желтел ковер гостиной.

Все спокойно.

Вентилятор гудит.

Кресла пусты.

Телевизор выключен.

Стакан молока на столике – нетронут.

Тишина.

Я подняв ружье, крался к арке, ведущей на кухню.

Резко выглянул…

Пусто.

Стекло на двери заклеено.

Тьма.

Но меня не проведешь.

Не в доме – не значит, не рядом.

Я посмотрел в окно над раковиной. Пустые холмы. Ни следа скота.

Прислонил ружье к шкафу, поддел мусорный пакет и выглянул наружу.

Крыльцо – пусто.

Я стоял так, слушая, минут двадцать.

Потом решил – можно спать.

***

Дышать ночью было тяжело. Словно кто-то сидел у меня на груди, выжимая воздух из легких.

Я заставил себя дышать ровно. И только тогда понял – в комнате два дыхания.

Собачье прерывистое дыхание из темного угла.

Сердце застучало в горле, кровь отхлынула лица.

Я думал притвориться спящим. Не смог.

Приоткрыл глаза.

Угол был черным.

Дыхание стало громче.

Возбужденное. Голодное.

Зрение привыкло к темноте, и я различил желтые зубы и мутные глаза.

Она смотрела прямо на меня.

Я вцепился в одеяло, будто в спасательный круг.

Взгляд сам метнулся к стене, туда, где должно было стоять ружье.

Должно было.

Но оно осталось внизу.

Меня трясло так, что зубы стучали.

Минут через тридцать я все же смог выдавить:

– Ч-чего ты хочешь от меня?..

Она не ответила.

Не шевельнулась.

Только дыхание стало ровнее. Почти… довольным.

Кукушка куковала каждый час.

Двенадцать. Час. Два. Три. Четыре.

Я не спал. Все смотрел на нее.

В шесть утра улыбка сползла с ее лица. Оно стало пустым.

Старуха поднялась, вышла из комнаты, заскрипев ступеньками, словно собственными костями.

Не стыжусь признаться – я заплакал.

Слезы, которые сдерживал всю ночь, хлынули наружу. Я так боялся, что громкий звук заставит ее броситься на меня.

Я с трудом встал, оделся, снял со стены крест и сжал его в руке, спускаясь вниз.

Но это не помогло.

***

Она сидела за моим кухонным столом и ела сухие хлопья, о существовании которых я и не знал. Старуха не могла как следует закрыть рот – молоко вытекало сквозь щели между зубами и капало обратно в миску.

Аппетит я потерял мгновенно.

Полчаса смотрел, как она хлюпает одним и тем же молоком.

Она чувствовала себя как дома: растопила дровяную печь так, что кухня превратилась в ад. Потом забралась в дедовское кресло и просидела там весь день.

Я пытался говорить. Просил уйти. Умолял.

Бесполезно.

Я решил – убью ее.

Нужно было только сделать это.

Вечером, после ужина, она рылась в старых газетах. Облизывала пальцы, листая страницы. Долго сидела над некрологами, потом – над кроссвордом. Застряла на «6 по вертикали»: восьмибуквенное слово, означающее «бесконечность».

Я знал ответ, но не смог произнести.

Потом она взяла ручку и обвела объявления о работе – в похоронных бюро, на мясокомбинатах, в бойнях. Подняла мутные глаза, встретившись с моими, и пододвинула газету ко мне.

Это стало последней каплей.

Я отодвинул стул, резко встал.

Дошел до ружья.

Заряжено.

Прижал к плечу, снял с предохранителя.

Сейчас или никогда.

Навел ствол на ее затылок.

Нажал курок.

Выстрел.

Эхо заполнило кухню.

Я положил ружье на стол и подошел ближе.

Осколки черепа и мозги забрызгали столешницу. Она лежала лицом вниз, раскинув руки. Кровь медленно вытекала из дыры в затылке.

Я сломался. Опустился в гостиной на диван, закрыл глаза и заплакал…

А беспорядок уберу потом.

***

Но все это не самое худшее.

Худшее то, что через час она была снова… жива.

Стояла у плиты и мешала грибной суп.

На лбу – слабый след от пули, исчезающий с каждой секундой.

***

Я не был честен с вами до этого момента.

Я боюсь ее не потому, что она вошла в мой дом.

А потому, что она вообще жива.

И говорю с уверенностью: я уже хоронил эту старую ведьму.

1 августа.

Я помню.

Тогда она впервые поднялась по моей дороге. Я сидел на крыльце и наблюдал за бредущей фигурой. Может, у нее деменция, старуха потерялась… Она села в мое кресло-качалку, будто у себя дома. Мы молчали минут десять.

Пока она не сказала:

– Айрин и Харлан жили здесь.

Это были имена моих бабушки и дедушки.

Я нахмурился:

– Жили. А тебе-то что?

Она впервые посмотрела прямо на меня. В глазах – ни жизни, ни тепла.

– Ты был не слишком добр к ним.

Я усмехнулся:

– Я ухаживал за ними годами, пока остальные хотели сдать стариков в дом престарелых.

Старуха откинулась назад, вынула из кармана кусочек клубничной конфеты и задумчиво пожевала.

– Как они умерли? – спросила она.

Пот выступил у меня на лбу. Я прищурился.

– Дед Харлан не вынес, когда бабушке диагностировали рак. У него сердце не выдержало.

Старуха задумчиво помусолила конфетку во рту, чавкая так, что у меня мороз по коже пошел. Потом сказала:

– Странно, что у них не было похорон.

Я ощутил неловкость и пробормотал, что-то про нехватку средств.

– Их кремировали, – добавил я.

Старуха развела руками, глядя на дом и землю вокруг, и произнесла:

– А ты много нажил на их смерти.

Мне надоело ее это слушать.

– Слушай, я устал и не люблю гостей. Не знаю, как ты сюда попала и зачем, но лучше уходи. Если нужно позвонить с домашнего – не проблема. А так – убирайся.

Ее отвисшая челюсть опустилась еще ниже. Ломанно,она подняла себя из кресла и, покачиваясь, встала. Подошла ко мне, произнесла нейтрально:

– Хорошего дня.

Я вздохнул с облегчением, потянул за дверную ручку... И тут она вдруг бросила то, что приковало все мое внимание и сбило дыхание:

– Я бы их под тем старым дубом не закопала.

Я обернулся, пораженный.

– Что ты сказала?

Ее губы, дряблые и липкие, шевелились, как червяки:

– Айрин и Харлан заслуживали лучшей участи. Не такой.

Кровь ударила мне в лицо.

– Ты старая чертова треснувшая погремушка. Ты не знаешь, о чем говоришь. Уходи, сейчас же.

Она улыбнулась зловеще, показав слишком много зубов:

– Когда-нибудь это будет мой дом. Мне здесь нравится.

Ее взгляд вызвал во мне какую-то бешеную ярость и одновременно тошноту. Я помню, как холодный металл ножа моего деда обжег мне бок. И больше я ничего не помню.

Не могу объяснить, что на меня нашло. Я не маньяк. Но вот она была мертва. А я – весь в ее крови. Я похоронил ее под полом. Оторвал отвратительный желтый ковер, пробился через фанеру до старого деревянного пола, копал ветошь голыми руками, пока не добрался до земли, и вырыл ей неглубокую могилку.

Я посыпал тело известью. На ферме ее хватает – никто не хочет нюхать тухлятину.

Когда она сказала, что это будет ее дом, я не понял, о чем речь. Может, это была божественная кара, а может – жестокое наказание. Тогда, в ту первую встречу, она все болтала. Теперь молчит – и это сводит меня с ума.

Она мучает меня по-разному. В доме теперь всегда жарко – она постоянно топит печь. Печь всегда топил дед, я – нет… теперь она не гасит ее никогда. Мне жарко, но тело не дает потеть – я горю изнутри и не могу охладиться. Стою в доме, задыхаясь при попытке выйти на крыльцо: будто невидимые руки давят мне на горло и легкие, не дают вынырнуть. Я возвращаюсь в дом и включаю телевизор – пусть Джеймс Арнесс снова кого-то пристрелит. Она крадет пульт, убавляет звук так, что я уже почти не слышу.

Еда исчезает из шкафов – она все съедает, а у меня ощущение, что ее порции не уменьшаются. Я теряю аппетит, пока голод не превращается в онемение в животе. Таю, словно привидение; каждый мой орган угасает и гаснет.

Вчера я не вынес и вышел, чтобы отдаться удушью. Страх был невыносимый – ни на что не похожий страх смерти. Я думал, вот он, конец, как у деда и бабушки под дубом. Я помню черную пустоту, которая окутывала меня, как теплая река. Потом… ничего. Мне казалось, что это мирный конец. Но утром я очнулся под полом, выплевывая комья теплой августовской земли и кишащих червей. Над полом шипел телевизор, слышался хруст конфетной обертки – и старуха что-то жевала.

Я пытался раскопать землю, но она все сыпалась сверху. С каждым ударом паника разрывала сердце…

Наконец, я выломал пол и заполз в кресло весь в грязи. Она не взглянула в мою сторону – только крутила во рту конфету и смотрела в телевизор.

С течением времени старуха устраивалась у меня в доме все основательнее. Однажды я лег в постель, попробовал погрузиться в беспробудный сон – и услышал ее шаги. Легкий топот до самой кровати. Матрас прогнулся, она медленно, расчетливо села рядом, затем перебросила ноги через край и толкнула меня на спину. Я только с дрожью втянул воздух. Старуха прижалась к моему телу, обвив меня дряхлой рукой. Кожа ее была холодна, покрыта пятнами цвета печени, и я ощущал запах тухлой коровы. Тонкие, жесткие волоски торчали по всей поверхности ее рук. Она хрипела– ее дыхание липко блуждало по мне. Я не мог вдохнуть. Она лежала, смотрела на меня, и храп – влажный и громкий – вырывался из ее горла. Старуха спала с открытыми глазами.

Я вылез из кровати и сидел на диване до рассвета. Пусть она забирает постель – мне она не нужна. Мне уже не надо спать.

В шесть утра я пытался убить ее снова. Обмотал полотенцем шею. Она хрипела, корчилась. Я не отпускал, пока не услышал щелчок – ее трахея лопнула. Я стащил ее труп вниз и выбросил за порог. Было глупо думать, что это решит дело.

Через несколько часов я услышал ее прерывистое дыхание в спальне. Нашел старуху на коленях, вываливающей мои вещи из единственного ящика. Я ничего не мог поделать. Она положила свои цветастые платья и парочку коллекционных солонок, аккуратно завернутых в газетную бумагу, в мой ящик.

Дни сменялись неделями. Я отмечал каждый из них маркером. Наконец настало 31 августа. Я просидел весь день у стола, уставившись в календарь на холодильнике. Я трясся. Раньше бы грыз ногти – но теперь они не растут.

Старуха была чем-то занята наверху, бродила и чем-то грохотала – но меня это не трогало. Я сидел и ждал темноты, слушая шум холодильника и потрескивание печи.

Мое зрение сузилось до белого квадратика календаря. Время приближалось.

23:59.

Я молился, сжав челюсти.

Пока старики не умерли, я никогда не молился. Теперь молюсь, чтобы она меня отпустила.

5…

4…

3…

2…

1

Получилось? Август позади? И тут вся электроника дома погасла. Я оказался в кромешной тьме, холодильник замолчал, телевизор потух. Горячий воздух вонью ударил в лицо. Я не шелохнулся, не сводя глаз с календаря.

Через минуту мигнула лампочка.

Отметки с календаря исчезли. Снова первый день месяца.

1 августа. Опять.

Я, содрогаясь, засунул ружье в рот и нажал на курок.

***

Темнота накрыла меня, как прилив. Казалось, это должно было успокоить. Я проснулся с зияющей дырой во рту. Волосы и кожа головы двигались сами по себе, будто череп зашивали, кусок за куском. Боли не было. Никакой боли.

Август растянулся в вечность, и я застрял в нем. Я понял, что боюсь не самой старухи – я боюсь этой вечности. И теперь живу в доме с запахом нафталина и ириски, где по телевизору вечные вестерны, где пледы пахнут смертью. Я не могу жить и не могу умереть. Это моя вечность.

Поэтому, прошу вас: будьте осторожны. Никогда не открывайте дверь старой женщине, постучавшей в вашу дверь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Через полчаса Хилл сидел у нас на кухне. С затуманенными глазами, он пил кофе так быстро, что Джеймс едва успевал наполнять его чашку, и при этом он был весьма бодр для полуночи. Я собиралась спросить, что же было в том подарке, но детектив сам неожиданно выпалил:

– Это было лицо, – сказал Хилл, уставившись в свою кружку. – Человеческое лицо. Только лицо. Боже, оно было аккуратно срезано бритвой.

Джеймс прочистил горло.

– Я не думаю, что нам нужно...

– Это была женщина? – спросила я. Хилл кивнул. – Она была похожа на меня?

Он судорожно вздохнул.

– Вероятно. В какой-то момент времени. Объект был деформирован, растянут. Как будто кто-то играл с ним несколько дней после... Боже…

–  Офицеры видели, как Нейт выходил из дома? – спросил Джеймс.

– Нет. Я проверял, и парни в машине ничего не видели. Нейт лег спать около одиннадцати, выключил свет около полуночи, с того момента и до вашего звонка, примерно через три часа, никаких признаков активности не было.

– Возможно, он ускользнул, – предположила я. – Учитывая, что полицейские были снаружи.

– Возможно, – согласился Хилл безразлично. – Я отправлю патруль к вашему дому на следующий день или два. Посмотрим, не собирается ли наш друг сделать хет-трик. – Детектив встал, допивая кофе. –  Мне пора спать. Если вы вдвоем сможете прийти в участок утром после девяти, мы поговорим о дальнейших шагах.

Быстрая серия рукопожатий, и Хилл ушел.

– Боже мой, – простонала я, опускаясь в кресло в гостиной, – Он прислал лицо. Снятую кожу. Очищенную. Какой-то бедолаги…

Джеймс положил руку мне на колено.

– В этом году мы его поймаем. Он оплошал. Помнишь, он сказал “Этот год”? Он прав, но не в том смысле, в каком он думает. Нейт больше никогда не будет нас беспокоить.

– Ты действительно думаешь, что это он?

– Я не знаю. Может быть. Вероятно. В любом случае, кто-то там, и этот кто-то больше не будет тебя пугать. – Джеймс встал. – Слушай, я знаю, что ты не любишь насилие. Я ценю это. Мне нравится это в тебе. Но после той коробки на днях я... Я пошел и купил ружье.

– Джеймс.

Он поднял руку, а затем сложил ее, оставив только два пальца.

– Дробовик. Двойной ствол. Верх и низ, а не сбоку. Он предназначен для стрельбы по тарелкам. Хотя, знаешь, мы можем это сделать, когда все закончится. А пока он нужен для нашей безопасности. – Он посмотрел на бейсбольную биту, которую я оставила в углу комнаты. – Я думаю, это хорошая идея.

– Где он?

Джеймс подошел к шкафу для верхней одежды между гостиной и столовой. Немного порылся в глубине, а затем вытащил длинное ружье с парой черных стволов. Дробовик заканчивался глянцевым деревянным прикладом. Джеймс открыл его, поборовшись с рычажком. Затем достал из верхней части шкафа небольшую коробку и подошел с ружьем, откинув стволы на петле чуть выше курка.

– Это двенадцатый калибр, – объяснил мой муж, открывая коробку. Внутри были ряды пухлых красных цилиндров, напомнившие упаковки с монетами. – Это патроны. Все, что нужно сделать, это зарядить их в стволы, а затем закрыть. – Он продемонстрировал это, захлопнув ружье. – Это предохранитель. Белый означает - безопасно, а красный - готов к стрельбе. Направляешь ружье в сторону цели и нажимаешь на курок. Будет выстрел из первого ствола. Нажми еще раз, чтобы выстрелить из второго. Затем нажимаешь на этот рычажок для перезарядки.

Я смотрела на ружье, пока муж вынимал целые патроны.

– Джеймс, я не думаю, что смогу когда-нибудь застрелить кого-то.

Он кивнул.

– Надеюсь, тебе никогда и не придется этого делать. Но мне спокойнее, зная, что ты сможешь защитить себя, если дело дойдет до худшего. Ружье будет в шкафу,  незаряженное, а патроны на полке над ним. – Джеймс поцеловал меня в лоб. – Думаю пора ложиться спать.

Утром мы медленно проехались по окрестностям. Джеймс протестовал, но я хотела убедиться, что патрульная машина все еще наблюдает за Нейтом. Оказалось, что Хилл не выставил обычную патрульную машину, на самом деле он подготовил две группы под прикрытием. Джеймс заметил их не сразу, и только потому, что знал что искать. Два неприметных седана были припаркованы по обеим сторонам улицы Нейта, в каждой машине сидели два человека, весьма похожих на полицейских. Ну знаете, какие они: коротко стриженные, в невзрачных костюмах, в очках-авиаторах.

– Думаешь, они заснули на работе? – спросил Джеймс, припарковав машину. – И позволили Нейту сбежать прошлой ночью?

– Может, они в этом замешаны, – пошутила я, смеясь, пока не увидела суровый взгляд на лице мужа. – Да ладно тебе. Они же полицейские.

Джеймс постучал пальцем по рулю.

– Да. Ты права. Полицейские никогда не делают ничего плохого.

Мы сидели несколько минут. Время было утреннее, облака выглядели как рваная шерсть, что означало, что, скорее всего, сегодня снова пойдет снег. По радио тихо играла какая-то рождественская станция. Одна песня закончилась, я ее почти не слушала. А потом зазвучала она…

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты…

Меня затрясло, и я рывком выключила радио.

– Нам пора, – произнес Джеймс, отъезжая от обочины. – Поехали к Хиллу.

Я кивнула, не способная говорить. Когда мы выезжали из района, я оглянулась на улицу. Нейт стоял на крыльце и смотрел на нас. На секунду я почти была готова попросить Джеймса развернуться, но решила, что еще не готова столкнуться со своим старым преследователем. Пока у нас не будет доказательств, что он мучил меня последние десять лет. Пока я не буду уверена, что он был моим больным тайным Сантой и дарителем подарков.

Офис Хилла был очень похож на детектива, который его занимал: простой, аккуратный, скучный. Самым интересным, что я заметила, была коллекция фигурок с качающимися головами, стоящих на полке за его столом. Каждая из этих маленьких статуэток была из популярного фильма ужасов. Я узнала более половины из них, даже если не помнила названий. Там был мясник с бензопилой, парень в хоккейной маске, обожженный парень с когтями на пальцах и, наверное, еще с дюжину других.

– Не знал, что ты фанат фильмов ужасов, – заметил Джеймс, тоже рассматривая фигурки.

– Огромный, – признался Хилл. – В целом, я фанат фильмов ужасов и тру крайм. Мой единственный порок. Помимо всех остальных пороков.

Он подмигнул. Я улыбнулась в ответ, но почувствовала себя немного неловко, хотя и не могла понять, почему.

– Я дважды уточнил у своих ребят в вашем районе, – продолжил Хилл. – Никто ничего не видел. Я поставил наряд у вашего дома, но могу оправдать их сверхурочную работу только на несколько дней. В субботу я всех их отзову. Просто имейте это в виду.

Джеймс сжимал подлокотник кресла.

– А если Нейт появится после этого?

– Мы поймаем его в конце концов, если это он – пообещал Хилл. – Я не собираюсь позволять этой ужасной херне с подарками продолжаться еще десять лет. Без претензий к моему предшественнику.

– Как наше дело оказалось на вашем столе? – спросила я.

– Я запросил его после ухода Джима на пенсию.

– Почему?

Хилл задержался с ответом.

– Эмма, Джеймс, буду с вами откровенен: я считаю, что то, что с вами происходит, просто восхитительно. – Джеймс поднял бровь, и Хилл поднял руки в умиротворяющем жесте. – Ладно-ладно, не самый удачный выбор слов, но вы понимаете, что я имею в виду, так ведь? Десять лет неотслеживаемых рождественских подарков, в каждой коробке часть тела. Когда он присылает пальцы, отпечатки сожжены. Черепа приходят без зубов, чтобы не было возможности идентифицировать по стоматологическим записям. Он даже сливает кровь и промывает их отбеливателем, чтобы не оставить зацепок.

Я почувствовала, как у меня скрутило живот.

– Я этого не знала.

Хилл улыбался, не глядя на меня.

– Я имею в виду, что это немного гениально и совершенно уникально. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы продать свою историю?

– Простите? – спросил Джеймс.

– Ну, знаете, контракт на книгу. Подкаст. Садистский Санта-Клаус и его жуткие подарки. Что-то в этом роде.

– Это не совсем... Я не хочу об этом говорить, – сказал я. Чувствуя, что Джеймс собирается дать более резкий ответ, я сменила тему. – Вы можете хотя бы привести Нейта на допрос?

Хилл нахмурился, явно желая продолжить тему продажи книги.

– Без доказательств это не принесет большого результата.

– Может, он сломается под давлением, – предположил Джеймс.

– Это то, что заставило его оставить Эмму в покое в первый раз? – спросил Хилл. – Вы, э-э, сломали его под давлением?

Я заметила, что глаз Джеймса подергивается.

– Я просто поговорил с ним.

– Просто поговорили? И месяцы преследования и инцидентов прекратились?

– Просто поговорил, – холодно ответил Джеймс.

Хилл откинулся на спинку стула.

– Я просматривал документы по этому делу. Эмма, ты же на самом деле никогда не видела, как Нейт возился с твоей машиной или разбивал окна, верно?

– Да. Да, но я замечала, что он много раз следил за мной после нашего разрыва.

– И он стучал в дверь и звонил в неурочные часы, верно?

– Верно.

– Но, повторюсь, вы никогда не видели его и не разговаривали с ним напрямую?

– На что вы намекаете? – спросила я.

– Ни на что, – ответил Хилл. – Я просто собираю факты.

Я встала.

– Если вы не поговорите с Нейтом, я сама с ним поговорю.

– Я бы не рекомендовал этого, Эмма. Действительно не рекомендовал бы. – Хилл взглянул на Джеймса. – Вам обоим следует держаться подальше от этого человека. Позвольте нам делать свою работу.

– Всему свое время, – пробормотал муж.

Мы оставили Хилла в его кабинете, сидящего под полкой с игрушками из фильмов ужасов. Поездка домой прошла в тишине, без разговоров и радио. Когда мы подъехали к дому, Джеймс вздохнул.

– Я согласен с тобой, – сказал он.

– В чем?

Он долго смотрел на меня.

Джеймс немного поправился за время нашего брака, но все еще сохранил ту энергичную, спортивную ауру, которая сводила меня с ума, при первой нашей встрече. Его глаза были такими голубыми, что казались нарисованными. И в тот момент эти глаза были холоднее, чем я когда-либо видела.

– В этом году все закончится, – пообещал Джеймс. – Больше мы не будем бояться открывать дверь каждый декабрь. Больше не будем отправляться в долгие поездки, зная, что нас ждут посылки. Больше не будет страха.

Я почувствовала прилив любви, первобытной любви.

– Хорошо, – сказала я. – Но какой план? Мы же не можем просто пригласить его на кофе, чтобы поболтать?

На губах моего мужа появилась легкая улыбка.

– Почему нет?

План был прост: мы дождались выходных, когда полицейские уедут. Десять лет спустя у меня все еще был номер Нейта в телефоне (хотя он был заблокирован). Суть заключалась в том, что мы с Джеймсом пригласим Нейта, чтобы попытаться зарыть топор войны. В конце концов, прошло уже десять лет после всего этого беспорядка. Джеймс решил, что, если Нейт действительно был невиновен, он будет рад прояснить ситуацию и даже не будет знать о посылках, которые я получала. Но если Нейт стоял за этим, как он мог удержаться от того, чтобы снова поговорить со мной лично?

К сожалению, Нейт, должно быть, сменил номер, потому что все мои сообщения возвращались обратно. Однако я смогла найти его в социальных сетях, и, как и предсказывал Джеймс, мой бывший был очень заинтересован в общении. Я создала совершенно новый аккаунт, указав только свое имя и фотографию для общения. Нейт сказал, что на самом деле он набирался смелости, чтобы связаться со мной, после того как увидел меня. Он сказал, что считает судьбой то, что он переехал всего лишь на один квартал дальше.

– Я не говорю, что это второй шанс, – сказал мой бывший, – и я знаю, что ты, вероятно, замужем, но может быть, мы могли бы быть друзьями?

Я ответила, что все может быть, и пригласила его на кофе в тот же вечер.

Нейт появился ровно в 9 вечера, свежевыбритый, в черном блейзере, футболке и джинсах. Я сразу узнала его –  непринужденно-формальный стиль, в котором он ходил на свидания в приличные заведения. Он даже на выпускной бал одел что-то подобное, как будто у него была аллергия на галстуки и брюки.

– Эмма, ты выглядишь потрясающе, – сказал Нейт, пожимая мне руку, хотя я знала, что он хотел обняться. – Ты не изменилась. Все такая же красавица.

Я улыбнулась.

– А ты по-прежнему очарователен. Заходи.

Закрыв за ним дверь, я провела бывшего на кухню.

– Красивый дом, – заметил Нейт, прикусив губу. – Слушай, я просто хочу сказать, что я действительно ценю тебя...

Нейт замолчал, когда мы вошли на кухню и он увидел Джеймса, стоящего у стойки и наливающего кофе. На секунду я подумала, что Нейт убежит.

– Что он здесь делает? – прошептал бывший.

– Ну, мы поженились.

– Ты вышла за него замуж?

– Я тоже рад тебя видеть, приятель, – ответил Джеймс, ставя на стол три кофейные чашки и похлопав по стулу. – Присаживайся.

Нейт не шевелился.

– Все в порядке, – пообещала я, беря его за руку. – Я же говорила, что вышла замуж.

– Да, но не сказала за кого.

Джеймс поднял руки в знак сдачи.

– Я знаю, что мы с тобой не поладили, когда впервые встретились.

– Не смешно.

– Я здесь, чтобы помириться, – продолжил мой муж. – Тогда мы были практически детьми. Теперь мы взрослые. Давай забудем об этом.

Нейт взглянул на меня, потом на дверь. Я подумала, что он, наверное, нервничает из-за встречи с Джеймсом, так как знала, что мой муж, скорее всего, жестко отчитал его за преследование. Нейт напоминал мне кролика, забредшего в собачью будку.

– Пожалуйста, – сказала я, потянув его за руку. – Мы просто поговорим.

Нейт неохотно позволил провести себя к столу. Мы молча сидели, потягивая кофе. Я заметила, что кружка Нейта слегка дрожала. В конце концов он успокоился настолько, что я была готова прямо спросить его о подарках. Но Джеймс опередил.

– Что ты делаешь в этом районе? – спросил он, и в его глазах снова появился тот отстраненный, ледяной взгляд. Голубое небо, грозящее снегом. – Я сказал тебе держаться подальше.

– Я... я не знал, что ты здесь живешь. Клянусь. Это совпадение.

– Ты сказал, что это судьба, когда мы разговаривали ранее, – напомнила я ему.

– Судьба? – спросил Джеймс. – Как в любовной истории?

Нейт открывал и закрывал рот, как рыба на берегу.

– Я не это имел в виду.

– Ты хочешь сказать, что моя жена лжет?

– Нет! Нет. – Нейт повернулся ко мне. – Я не собираюсь ничего пытаться сделать. Обещаю. Я думал, ты просто хочешь прояснить ситуацию.

– Почему ты преследовал меня? Почему ты порезал мои шины? Ты заставил меня чувствовать себя в опасности, это было ужасно.

Нейт покачал головой.

– Я не делал этого! Я никогда не делал ничего подобного. Ладно-ладно, я следил за тобой немного после того, как мы расстались. Но это было просто из-за моей любовной тоски. Я никогда не делал ничего из того, о чем со мной говорила полиция.

Он звучал так убедительно, так честно. Это не имело смысла. Я решила копнуть глубже.

– Нейт, ты оставлял мне... подарки каждый декабрь? Последние десять лет я каждый год получаю необычные посылки.

– Что? Нет. Конечно, нет. Я даже не знал, где ты живешь, до прошлой недели. И даже если бы знал, – он посмотрел на Джеймса, – я знал, что должен держаться подальше.

Муж допил кофе.

– Так это действительно было совпадение, что ты переехал на нашу улицу? Просто невезение?

– Да, – выдавил Нейт. – Клянусь тебе, своей жизнью. Случайность. Глупость. Совпадение.

Джеймс кивнул и встал.

– Возможно, но лично я теперь думаю, что это была судьба. Когда я увидел, как ты переезжаешь несколько недель назад, я понял, что это будет тот самый год. Он подошел к кофейнику. – Кто-нибудь хочет добавки?

Нейт смотрел на меня, его глаза умоляли. В ушах у меня загудело. Пульс участился. Все, что сказал Джеймс, встало на свои места. Он напевал, наливая себе еще одну чашку кофе.

О-о-о, о-о-о-о…

Я узнала мелодию с открытки и из машины.

– Джеймс? – сказала я. – Ты сказал, что видел, как Нейт переезжал несколько недель назад? Почему ты мне не сказал?

Нейт наклонился вперед и схватил меня за руку.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Что бы ты ни думала, что я сделал, не позволяй ему...

– Джеймс! – закричала я.

Он двигался очень быстро. В одну секунду он был у стойки, а в следующую – разбил наполовину наполненный кофейник о затылок Нейта. Мой бывший закричал, его кожа на голове была разорвана кипящей жидкостью и осколками стекла. Крик оборвался, когда Джеймс обхватил сильной рукой шею Нейта сзади, задушив его. Я вскочила так быстро, что стул опрокинулся, после чего замерла. Лицо Нейта покраснело от ожогов и нехватки воздуха. Я не знала, что делать. Ничего не имело смысла.

Затем Джеймс подмигнул, все еще медленно сдавливая предплечьем трахею нашего гостя.

– Я же говорил тебе, что это будет наш год, Эмма, – сказал он. – Я так долго ждал, чтобы сказать тебе это, с тех пор, как впервые увидел тебя. Но мне было так трудно выразить свои чувства к тебе.

Глаза Нейта закатились, руки безвольно опустились. Я увидела слезы, стекающие по его щекам. Посмотрела на Джеймса с его широкой, голодной улыбкой. И это заставило меня действовать.

– Куда ты идешь? – весело позвал мой муж.

Двадцать шагов до шкафа. Несколько секунд я нащупывала ружье, включая неудачную попытку схватить зонтик. Пару секунд боролась с рычагом, все время гадая, не почувствую ли я, как рука Джеймса обвивается вокруг моей шеи. Два ярко-красных патрона, похожие на маленькие петарды, по одной в каждом стволе. Я повернулась с ружьем и увидела Джеймса, стоящего между кухней и гостиной, с телом Нейта, без сознания или мертвым, на руках.

– Прости, что так долго не говорил тебе, – сказал Джеймс, его улыбка теперь была немного мягче. – Я следил за тобой несколько месяцев. Позаботился о конкурентах. Знаешь, я даже думал, что когда мы будем вместе, этого будет достаточно. Я мог бы быть доволен. Но любовь была настолько сильной, что меня тошнило, она подавляла меня, разрывала меня изнутри. Ты когда-нибудь видела щенка, который был настолько милым, что хотелось его задушить? Ты знаешь это чувство, не так ли? Это то, что я чувствовал каждый раз, когда смотрел на тебя, каждое утро, просыпаясь рядом с тобой. Мне нужно было найти девушек, которые были бы немного похожи на тебя, иначе, мне пришлось бы задушить тебя. – Он нахмурился. – Не хочу, чтобы ты думала, что я делал с ними что-то неподобающее. Я всегда был верным.

– Ты убивал их?

– После того, как причинял им боль, да.

Палец лежал на курке, но я знала, что если выстрелю, то попаду в Нейта. Если вообще смогу выстрелить. Все это казалось кошмаром, из которого можно вынырнуть в любую минуту.

– Зачем ты присылал мне... части тел? – спросила я, дрогнувшим голосом.

Джеймс улыбнулся, как будто это было само собой разумеющимся.

– Чтобы показать, как сильно я тебя люблю. Как отчаянно думаю о тебе. Постоянно. А те девушки, которые напоминали тебя, как они смели, понимаешь? Как они смели вообразить себя твоими соперницами?

– Это безумие.

– Эй, не будь жестокой. Неужели ты можешь придумать более уникальный подарок? Разве это не заставляет тебя чувствовать себя особенной?

Прежде чем я успела придумать ответ, Джеймс внезапно толкнул Нейта ко мне. Я выстрелила рефлекторно, выбив багровый кусок из ребер моего бывшего парня.

– Нейт! – закричала я, ошеломленная.

Джеймс набросился прежде чем я вспомнила, что у меня есть второй выстрел. Меня пронзило ощущение того, как тяжелый кулак мужа погружается в живот так глубоко, будто готов пробить его насквозь. Я сгорбилась, не теряя сознания, черные точки мельтешили перед глазами. Долгое время все, что я могла делать – это пытаться отдышаться, свернувшись калачиком на ковре. Послышался звук удара, а затем шаги, уходящие обратно на кухню. Джеймс вернулся и встал прямо за мной. Из кухни до меня доносилась музыка, ужасная и знакомая.

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты его отвергла.

В этом году, чтобы избавить меня от слез, я отдам его кому-то особенному.

– Тебе нужно время, чтобы это переварить, – произнес муж над моей головой. – Я понимаю. Не волнуйся, я буду рядом. Я пойму, когда ты будешь готова.

Что-то теплое и тяжелое упало между моими руками и лицом. Я не видела что, но запах был удушающим.

– Это наш год, – сказал Джеймс, наклонившись, чтобы поцеловать меня в макушку.

Затем он ушел, напевая эту песню. Я подумала о ружье, о том, чтобы остановить его, но даже дышать было больно. Позже прояснится, что он сломал мне два ребра. Кричать было невозможно, боль обжигала бок, словно раскаленная зажигалка.

Влажное, пурпурно-красное сердце Нейта лежало на полу в нескольких сантиметрах от моего лица. Я плакала, и это тоже было больно. Мой телефон остался на кухне, и музыка становилась все громче с каждым рывком, пока я ползла к нему по полу.

С Рождеством! Я упаковал и отправил подарок.

С запиской “Я люблю тебя”. От чистого сердца.

Теперь я знаю, каким дураком был.

Но если бы ты поцеловала меня сегодня, я знаю, это было бы ложью

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.