Среди созвездия душ, окружавших Шри Рамакришну в Дакшинешваре, одна звезда сияла светом ровным, спокойным и невероятно глубоким. Это был Ракхал Чандра Гхош, которого мир узнал как Свами Брахмананду, первого президента Обители и Миссии Рамакришны. Сам Учитель называл его своим «манаспутрой» — духовным сыном, рожденным не от плоти, а от божественной мысли.

Ракхал родился в 1863 году в богатой земледельческой семье недалеко от Калькутты. С детства его отличала странная для его возраста отрешенность; игры сверстников казались ему пресными, а взгляд часто обращался внутрь себя. Его отец, желая привязать сына к миру, женил его в юном возрасте на сестре другого будущего ученика Рамакришны. Но судьба имела иные планы.

Незадолго до появления Ракхала в Дакшинешваре Шри Рамакришне было видение. Он увидел божественного ребенка, играющего на цветке лотоса посреди Ганги, а затем этот же ребенок, сияющий и чистый, прильнул к его груди. Когда в 1881 году восемнадцатилетний Ракхал впервые ступил на храмовый двор, Учитель мгновенно узнал в нем того самого ребенка из видения.

Между ними возникла связь, не поддающаяся обычному описанию. Это были не просто отношения гуру и ученика, но глубочайшая, мистическая связь отца и сына. Рамакришна, обычно строгий в вопросах дисциплины, позволял Ракхалу то, что не дозволялось другим. Он кормил его из своих рук, баюкал его, как дитя, и оберегал его невероятно восприимчивый ум от малейшего дуновения мирской грубости. Учитель говорил, что ум Ракхала подобен мягкому маслу, которое легко принимает любую форму и так же легко тает от жара Божественной любви.

В золотые дни Дакшинешвара духовность Ракхала расцветала естественно, подобно цветку под лучами солнца. Он был постоянным спутником Нарендранатха (будущего Свами Вивекананды), составляя спокойный, интровертный контраст его бурной энергии.

Но после ухода Шри Рамакришны в 1886 году нежный «духовный сын» явил миру иную сторону своей натуры. Приняв монашество и имя Брахмананда (тот, чье блаженство — в Брахмане), он погрузился в пучину суровейшей аскезы. Он стал странствующим монахом, босым паломником, скитающимся по берегам Нармады, живущим подаянием и проводящим ночи в глубочайшем самадхи на ступенях гхатов Варанаси.

В эти годы он закалил свою душу, превратив мягкое масло своего ума в несокрушимый алмаз чистого сознания. Он мало говорил, его присутствие само по себе становилось безмолвной проповедью. Говорили, что когда он медитировал, атмосфера вокруг него становилась настолько плотной от духовных вибраций, что даже случайные прохожие чувствовали внезапный прилив покоя.

Когда Свами Вивекананда вернулся с Запада, чтобы основать Миссию Рамакришны, Брахмананда стал его надежнейшей опорой. Вивекананда был громогласным голосом движения, его динамической силой, Брахмананда же был его тихим центром, его якорем.

После преждевременной смерти Вивекананды в 1902 году бремя руководства молодым орденом легло на плечи Свами Брахмананды. Он управлял организацией два десятилетия, до самой своей смерти в 1922 году. Его стиль руководства был уникален: он почти не отдавал прямых приказов, редко вмешивался в административные мелочи, но его интуитивная мудрость и колоссальная духовная сила направляли движение безошибочно.

Монахи называли его «Раджа Махарадж» не за властность, а за царственное спокойствие, с которым он встречал любые бури. Он учил, что внешняя деятельность Миссии — больницы, школы, помощь бедным — имеет смысл только тогда, когда она опирается на внутреннюю жизнь духа. Он был живым воплощением учения своего Учителя: сначала обретите Бога, а затем действуйте в мире.

Вся его жизнь была свидетельством того, что высочайшая духовная реализация не противоречит служению миру, а является его единственной прочной основой.

Его наставления всегда возвращали ученика к самому главному — к необходимости личного опыта и постоянной практике.

О необходимости постоянной бдительности он говорил так: «Необходимо всегда быть начеку. Майя, иллюзорная сила, хитра; она ждет малейшей бреши в нашей защите, чтобы проникнуть внутрь. Духовная жизнь — это постоянное бдение у ворот собственного ума, чтобы не впустить туда врагов: вожделение, гнев и жадность. Считать себя в безопасности до окончательной реализации — величайшее заблуждение».

О силе привычки и практике: «Невозможно изменить направление реки в одночасье. Ум течет по руслу старых привычек (самскар) на протяжении многих жизней. Требуется время и настойчивые усилия, чтобы прорыть новое русло, ведущее к Богу. Поэтому не отчаивайтесь, если ум блуждает; просто раз за разом, с терпением и любовью, возвращайте его к объекту медитации. Постоянство важнее интенсивности».

О Гуру и Боге: «Знай, что между истинным Гуру и Богом нет никакой разницы. Бог невидим, но Он принимает форму Гуру из сострадания к ищущему, чтобы взять его за руку и вести через тьму неведения. Преданность Гуру — это самый прямой путь к Богу».

О значении человеческого рождения: «Человеческое тело — это редчайший дар, это лодка, предназначенная для того, чтобы переплыть океан сансары. Использовать его только для еды, сна и чувственных удовольствий — значит разбить драгоценный сосуд, не воспользовавшись его содержимым».

Последователи Рамакришны привели его в Стар-театр посмотреть пьесу Гириша о жизни Чайтаньи. Гириш прогуливался в садике перед театром, и один из рамакришновской компании обратился к нему:

— Учитель пришел на вашу пьесу. Мы еще не взяли билеты и подумали, что с вашей стороны было бы любезностью пригласить его.

Гириш на это ответил, что Рамакришне билет не нужен, а вот остальным придется билеты взять.

Он пошел навстречу Рамакришне, но поклониться ему не успел — тот опередил его своим поклоном. Они долго раскланивались, пока Гириш не решился положить конец церемонии и не повел Рамакришну в ложу. Гиришу в тот вечер нездоровилось, поэтому, всех усадив, он ушел домой и не слышал восторженных замечаний Рамакришны по поводу пьесы, не видел, как часто тот впадал в экстатические состояния. Когда Рамакришну потом спросили, как понравилась постановка, он ответил:

— Мне показалось, что представление — сама реальность. Через три дня Гириш, сидя на веранде в доме приятеля, вдруг увидел идущего по улице Рамакришну. Они обменялись приветствиями. Гиришу сильно хотелось спуститься к нему, но он удержался. Однако скоро прибежали сказать, что Рамакришна просит о встрече с Гиришем. Гириш отправился к Балараму, у которого тот находился. Рамакришна был в полусознании и, будто отвечая на невысказанный скепсис Гириша, пробормотал:

— Нет, это не притворство, это не притворство. Вскоре нормальное сознание вернулось к нему. Гиришу всегда хотелось найти себе гуру, хоть он и упорно отказывался поверить, что один человек способен занять такое место в душе другого. Но тут он спросил Рамакришну:

— Что такое гуру?

— Вроде сводника, — ответил Рамакришна. — Сводник устраивает встречу влюбленного с его предметом, а гуру устраивает встречу отдельной души с ее возлюбленным, с Божественным духом.

И добавил:

— Тебе не нужно беспокоиться. Твой гуру уже избран. Потом разговор обратился на театральные темы, и Рамакришна сказал Гиришу:

— Мне очень понравилась твоя пьеса. Солнце познания начало светить тебе. Оно выжжет из твоей души все пороки, и скоро преданность Богу наполнит твою жизнь сладким покоем и радостью.

Гиришу было трудно выслушать такую, как он считал, неоправданную похвалу, поэтому он откровенно объявил, что не знает за собой никаких добродетелей, а пьесу написал ради денег.

На это Рамакришна ничего не ответил. Но спросил:

— Ты не мог бы пригласить меня в театр и показать твои другие пьесы?

— Пожалуйста, в любой день!

— Но только возьми с меня деньги за билет.

— Хорошо, возьму. Восемь ан.

— Столько стоит дешевый билет на балкон, а там уж очень шумно.

— При чем тут балкон? Будете сидеть, где в прошлый раз.

— Тогда возьми с меня рупию!

— Хорошо, хотите, давайте рупию!

После этого дурашливого разговора Гириш откланялся. Приятель, который был с ним, спросил, что он думает о Рамакришне.

— Великий человек, истинно преданный Богу, — ответил Гириш.

Сердце его ликовало. Сомнения и терзания будто испарились, он все время вспоминал слова Рамакришны:

— Твой гуру уже избран.

Но Гириш был натурой сложной, в нем смешались застенчивость и агрессивность, смирение и надменность. Хоть он и начинал думать, что Рамакришна есть тот самый гуру, которого он искал, его разум страстно противился этой мысли.

Кристофер Ишервуд

Рамакришна и его ученики

Юноша явился с ватагой ветреных друзей. Он вошел и сел, безразличный ко всему окружающему, словно не видя и не слыша ничего, погруженный в свои мысли. Рамакришна, наблюдавший за ним, попросил его спеть. Нарендра послушался; его пение было полно чувства; учитель, как и он, страстно любивший музыку, впал в экстаз. Здесь я предоставляю слово Нарендре (Вивекананде).

«После того как я спел, он внезапно встал и, взяв меня за руку, повел на северную веранду и закрыл дверь за нами. Мы были одни, никто нас не видел. К моему великому удивлению, он залился слезами радости. Он держал меня за руку и, обращаясь ко мне очень нежно, как к кому-нибудь, кого знаешь близко и уже давно, сказал: „Ах! Вы приходите так поздно! Почему вы были так недобры и заставили меня долго ждать? Мои уши устали слушать ненужные слова этих людей. О, как томился я желанием влить мой дух в дух того, кто был бы способен принять мои внутренние испытания!.." Он стал говорить, рыдая. Затем, став передо мной и сложив руки, он сказал:

— Господин, я знаю, что вы древний мудрец Нара, воплощение Нараяны, родившийся на земле, чтобы уничтожить страдания человечества.

Тут я как будто свалился с неба. „К кому это я пришел? — подумал я. — Вероятно, он буйный сумасшедший. Как он осмеливается так разговаривать со мною, сыном Вишванатха Датты?" Но я сохранил спокойствие и позволил ему продолжать; он снова взял меня за руку и сказал:

— Обещайте мне, что вы скоро опять придете ко мне один!»

Нарендра обещает, чтобы отвязаться от странного хозяина, но твердо клянется себе не возвращаться сюда. Они входят в общий зал, где находятся другие. Нарендра садится в стороне и начинает наблюдать за этим человеком. Он не замечает ничего странного ни в его манерах, ни в его словах: только в его внутренней логике чувствуется, что они являются плодом углубленной жизни, абсолютного отрешения и величавой искренности. Он слышит, как Рамакришна говорит (и эти слова отвечают его тайным ночным исканиям): «Бог может быть познан. Можно видеть его, говорить с ним, как я говорю с вами. Но кто стремится к этому? Проливают слезы из-за жены, детей, имущества. Но кто это делает из-за любви к Богу? Тому, кто это делает искренно, он является».

У Нарендры такое впечатление, что это — не пустые слова и что тот, кто их сказал, сам испытал действие этого. Юноша не знает, как примирить стоящий перед его глазами образ простого и спокойного мудреца с непонятной сценой, свидетелем которой он только что был. Он говорит себе: «Это маньяк, но он не лишен величия. Возможно, что он безумный, но достоин уважения». Он покидает Дакшинешвар в смятении мыслей, и, если бы его спросили в эту минуту о его отношениях с Рамакришной, он без сомнения ответил бы, что они на этом и кончатся.

Но странное видение не давало ему покоя.

Через месяц он возвращается пешком в Дакшинешвар.

«Я нашел его одного, сидящим на своей маленькой кровати. Он был счастлив увидеть меня и, ласково обратившись ко мне, заставил сесть подле себя на краю кровати. Но через минуту я увидел, что он потрясен каким-то волнением. Устремив на меня глаза, что-то шепча, он медленно приближался. Я подумал, что он, может быть, сделает что-нибудь необычайное, как в прошлый раз. Но прежде чем я мог предупредить это, он поставил на мое тело свою правую ногу. Его прикосновение потрясло меня. С открытыми глазами я увидел, что стена и все, что было в комнате, закружилось и исчезло в небытии… Вся Вселенная, а с нею и моя личность, казалось, готовы были растаять в безымянной пустоте, которая поглощает все сущее. Меня охватил ужас, я подумал, что нахожусь перед лицом смерти. Не будучи в состоянии сдержаться, я закричал: „Что вы делаете! У меня дома родители!" Тогда он засмеялся и, проведя рукой по моей груди, сказал: „Хорошо, оставим это пока! Все придет в свое время!.." Не успел он произнести эти слова, как странное явление исчезло. Я обрел самого себя. Все и внутри, и снаружи было по-прежнему…»

Ромен Роллан

Жизнь Рамакришны