А начнём мы с древних времён, славного времени топоров, бород, маскулинности и однозначного патриархата, даже до принятия этими людьми христианства.
БРАЧНЫЕ НОРМЫ У СКАНДИНАВОВ
Викинг – это не представитель какого-то этноса, а излюбленная профессия в раннесредневековых скандинавских обществах, связанная с милым делом отбора ценностей у дальнего своего в пользу ближнего своего.
Поэтому мы будем называть их скандинавами.
Итак, на дворе VIII-X века, эпоха викингов, в Норвегии молятся Одину, а скандинавские женщины имеют право развода.
Девица Сигрид достигла возраста 18 лет, к сожалению её семьи, ведь она стала совершеннолетней и унаследовала имущество своего покойного батюшки, который был славным викингом и по старинной викингской традиции ушёл в море и не вернулся. Да приберут валькирии его душу, но, вот неудача, теперь его дочь взрослая, и, следовательно, поперёк её воли её замуж не выдашь. Можно, разумеется, уговорить, но без прямых угроз – она ведь нажалуется соседям, а это катастрофа.
Впрочем, девица Сигрид была не против выйти замуж за молодца Вагни. Семьи отпраздновали это событие на добром пиру, Вагни передал семье Сигрид mundr (выкуп за опеку, брачный дар), то есть плату роду за передачу опеки над девицей. Часть этого дара внесли в приданое Сигрид (heimanfylgja), то есть её неотъемлемое имущество, которое она привносит в брак. Итак, отпраздновали свадебку, молодые уединились, а наутро Вагни передал новоиспечённой супруге morgengjöf (утренний дар). Это имущество тоже добавлялось в личное имущество Сигрид, которым Вагни может управлять, но не может владеть и распоряжаться.
Но как-то брак не задался, и Сигрид подала на развод, объявив об этом на тинге. Почему? Просто не сошлись характерами, так заявила Сигрид. Она забрала всё своё имущество, вышла из брака и вернулась в старую семью, а то имущество, которое они скопили за годы брака, поделили более-менее поровну. Надо же понимать: кадастров нет, а имущество не в деньгах. При этом дети могли остаться как с матерью, так и с отцом, или даже разделиться. Например, Сигрид забрала дочь с собой, но сыновья остались под присмотром Вагни, чтобы учиться ратному делу. Так или иначе, совсем брак не разделился – их дети всё равно считаются общими, и даже в процессе место жительства может поменяться на противоположное.
Похожие структуры брачного права присущи многим родоплеменным обществам, их можно встретить у славян, германцев, античных галлов, латинян, дорийских греков, даже, внезапно, у уже более-менее исламизированных турок-осман (примерно до Баязида). Везде очень схожие практики: личные имущества, развод, сложная локальность детей.
Перестаёт ли это быть патриархатом? Нет. Патриархат – это подчинение всех членов рода воле коллектива, а это неизменно.
Переходим к другому историческому этапу.
БРАЧНЫЕ НОРМЫ У СРЕДНЕВЕКОВЫХ КАТОЛИКОВ
С переходом к феодализму и закреплением/принятием христианского права (или полноценного исламского шариата, если про турок-осман) брачные практики серьёзно видоизменяются. Брак становится сугубо патрилокальным, а развод либо прямо запрещается (как у католиков), либо становится довольно сложным (у православных). Даже наследование усложняется, особенно в Салическом праве (полное исключение женщин из наследования, преимущественно во Франции).
Остановимся конкретно на западноевропейских католических практиках.
Девица Катрин была выдана замуж и переехала в дом своего мужа Йенса. Она привнесла в брак приданое, которое тоже было её неотчуждаемым, личным имуществом. Однако, развод невозможен в принципе, лишь смерть разлучит их. Поэтому целесообразность приданого немного меньше, однако, это же Средневековье. Йенс по старинной средневековой традиции был призван в городское ополчение Висбю и отправился оборонять родину от датского короля Вальдемара IV. И, разумеется, не вернулся.
Расставшись со значительной частью добросовестно нажитого имущества в пользу датских войск, безутешная вдова Катрин получила в распоряжение вдовью долю (1/4 от совместно нажитого имущества, в которое почти всегда включалось и личное имущество покойного мужа, кроме наследственной земли) пожизненно, а своё приданое, как и прежде, наследственно. Вдовьей долей она может владеть, но не может продать или передать по другому наследству, кроме как детям от этого брака. Если она опять выйдет замуж, то потеряет эту долю. Приданым же она может распоряжаться любым способом.
Местами ещё сохранялся утренний дар, но, скорее, как реликт более древних практик.
Как видно, имущественные вопросы в браке во времена настоящего, эталонного, стопроцентного патриархата так или иначе удовлетворяют интересы обеих сторон. Нельзя по-другому – это союз, а не закабаление, в первую очередь не между мужчиной и женщиной, а между семьями. Угнетать другую семью сложнее: там тоже есть мужчины.
И, наконец, мы переходим к финалу данного исследования!
БРАЧНЫЕ ПРАКТИКИ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И XIX ВЕКА
Великая Французская революция породила самые невероятные изменения, в том числе в браках.
Закон, принятый 20 сентября 1792 года Национальным Конвентом Франции, секуляризовал браки и легализовал гражданские разводы.
Всё было революционно: обе стороны могли подать на развод (чем активно стали пользоваться), личное имущество оставалось личным, общее имущество делилось пополам через суд. Да, причины требовались, и вполне конкретные и определённые: взаимное согласие на развод, непримиримость характера (почти беспричинный односторонний), по вине одного из супругов (судимость, насилие, безумие, эмиграция, оскорбления (сюда частично относились и измены, как порочащие часть второго супруга, однако, отдельной причиной измены не были)).
Но, как оно часто бывает, хорошая мысль завела не туда. Дело в том, что судебный процесс – штука непростая и дорогая, а большинству населения, в общем-то, было не до разводов. Наибольшей популярностью разводы стали пользоваться среди богатых слоёв населения, в частности среди банкиров и буржуа.
И вот тут возникла проблема. По традиции, браки обычно заключались в молодости и почти всегда. А разводы происходили сильно попозже. А кто такой буржуа? Это владелец некоего бизнеса, вероятно, мануфактуры, фабрики, логистической компании. Многие из них, например, обретали богатство внезапно, особенно после революции, скупая на аукционах имущество эмигрантов.
Отсюда появлялось противоречие между законом и требованием закрепляющегося капитализма. Как же будешь мануфактуру-то делить между супругами? Значит, муж старался, потел, рисковал капиталом, а теперь делить его с домохозяйкой? Фу-фу-фу, как можно! Богатые люди тут же начали мухлевать с имуществом, переписывать его на родственников, прятать под сукно, банально давать взятки судьям, которые, как ни странно, отбирались по имущественному цензу, то есть были такими же богатыми людьми, почти всегда мужского пола, и очень часто вставали на сторону капитала, а не справедливости.
И да, та самая «риторика борьбы с современным матриархатом» именно в те годы звучала во всю мощь. Берегись, промышленник, жены своей, она оттяпает у тебя половину фабрики. И упорхнёт к другому мужу, более богатому. Но забавный нюанс: брачная практика оставалась сугубо патрилокальной – дети оставались с отцом, кроме совсем маленьких, «нуждающихся в материнской заботе».
Эта неприятная ситуация была разрешена Кодексом Наполеона 1804 года. Кодекс, отражавший желания консервативной буржуазии, постановил: недееспособность женщин в браке (жена не могла распоряжаться имуществом и собственной жизнью), запрет на установление отцовства (внебрачные дети оказывались без отца по определению), приоритет брачного контракта (который почти всегда соблюдался и не мог быть оспорен), виновный раздел общего имущества (сторона, виновная в разводе, теряла большую часть права на общее имущество). А также: неравность измены (измена мужа могла считаться виной только в том случае, если он содержал любовницу прямо в семейном доме, причём женская измена наказывалась тюрьмой, а мужская только разводом), ограничение причин развода (измена, жестокость, тяжкая судимость, взаимное согласие) и абсолютная патрилокальность по закону, а не по культурной традиции.
После падения Наполеона и реставрации Бурбонов под давлением церкви разводы запретили, но все остальные пункты оставили неизменными, потому что дворянство вернулось, но буржуазия уже была поважнее.
В 1843 году одна из первых феминисток (и социалисток) Флора Тристан, познавшая на своём собственном примере тяжесть настолько несправедливых законов, публикует труд «Рабочий союз», в котором подробно анализирует данную систему. Интересно, что именно здесь впервые появляется фраза «Рабочие, соединяйтесь!», положенная чуть позже в основу Манифеста Коммунистической партии в немного другой форме.
Флора Тристан делает вывод в своей работе: буржуазная семья – это не традиция, а инструмент охранения капитала, не старинный духоскрепный патриархат, а нечто новое, уродливое и несправедливое.
Чуть позже совершенно аналогичные практики внедряются и в других европейских державах: coverture в Великобритании (особенно в викторианскую эпоху), свои своды законов в России, Германии/Пруссии, Австрии, которые, однако, были очень похожи по сути, и так далее.
Борьба с этой системой шла долгое время, щедро подпитываемая очевидным неравенством прав, вплоть до середины-конца XX века с переменным успехом. Но у борьбы есть две стороны... одна сторона хочет равного признания и говорит о справедливости, а другая, по факту, повторяет слова, не раз сказанные ещё в судах Первой Французской республики более 200 лет назад мужьями-буржуа. По тем же самым причинам.
Но есть отличие. У буржуа 1790-х действительно был бизнес. Есть ли подобный сугубо материальный интерес у «мужских коучей» сегодня? Вопрос...
Какой же вывод из этого можно сделать? Такой: традиция не предполагала неравенства, она предполагала взаимное уважение к имуществу и кооперацию (разумеется, между семьями, а не индивидами), и коренной перелом и подмена произошли по чисто материальным капиталистическим причинам во времена Великой Французской революции и окончательного перехода к капитализму в XIX веке. И поэтому не стоит искать изначальное зло там, где его нет – это иллюзорный конструкт, глубоко эгоистичный и корыстный.
