ДОЛ Чайка
Меня зовут Илья.
Я это рассказываю не потому, что хочу, чтобы мне верили. Мне уже объяснили: официально всё, что со мной произошло, — последствия сильной психотравмы. Галлюцинации, защитные механизмы, вытеснение. Я это слышал десятки раз. Но я знаю одну вещь точно: я услышал его голос задолго до того, как оказался в этой больнице.
Нас было четверо: я, Макс, Рома и Денис. Мы не были «охотниками за привидениями» и не ехали туда за мистикой. Просто фанатели по хоррор-контенту, смотрели Масленникова и похожие каналы и решили снять свой ролик — ночёвка на заброшке, атмосфера, напряжение. Чтобы видео не получилось пустым, придумали пару постанов: шорохи, силуэты, «случайные» находки. Выбрали ДОЛ «Чайка» — старый детский лагерь в Подмосковье. В чатах писали, что место тихое, без жести. Нам этого хватило.
Территория встретила тишиной. Не страшной — просто глухой, как в местах, где давно нет людей. Корпуса с облупившейся краской, линейка с перекошенным флагштоком, столовая с выбитыми окнами. Пахло мокрой листвой, ржавчиной и плесенью. Мы ещё шутили, что максимум тут какие-нибудь местные подростки. И почти сразу увидели мальчика.
Он стоял между корпусами. Лет двенадцать–тринадцать, худой, аккуратный. Белая рубашка, тёмные шорты, красный галстук. Не грязный, не оборванный, не испуганный. Просто стоял и смотрел. Первая мысль была логичная: местный. Может, живёт где-то рядом. Может, решил пошутить. Макс даже усмехнулся: «О, контент сам пришёл».
Когда Рома спросил, что он тут делает, мальчик ответил спокойно:
— Вы сюда зря пришли.
Без угрозы. Без эмоций. Как будто предупреждал. Потом развернулся и ушёл между корпусами. И вот тогда мне впервые стало не по себе — потому что я не услышал, как он идёт. Листья под ногами у нас хрустели. У него — нет.
Мы решили не зацикливаться. Выбрали для ночёвки третий корпус — там было суше. Никто даже не предложил первый. Сейчас я понимаю: мы его избегали инстинктивно. Внутри пахло старым матрасом и сыростью. Пока мы раскладывались, я всё время ловил себя на ощущении, что за нами наблюдают. Оно подтвердилось, когда я вышел в коридор и снова увидел мальчика — теперь ближе, у лестницы.
Я спросил, где его родители.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Тут только вожатый.
После этого шутки закончились. Макс предложил уехать утром пораньше, а ночью просто закрыться и не реагировать. Мы согласились. Но ночью стало ясно — не получится.
Сначала были шаги в пустых корпусах. Потом хлопали двери, хотя ветра не было. Потом кто-то постучал в стену, коротко, как костяшками пальцев. Мы пытались объяснить это сами себе, пока из первого корпуса не раздался детский смех. Тихий. Будто кто-то хихикнул и тут же замолчал.
И тогда Денис сказал:
— А вы вообще знаете, почему этот лагерь закрыли?
Связь ловила плохо, но интернет был. Мы сидели в темноте, подсвечивая друг друга экранами, и гуглили: название, адрес, старые форумы. Почти сразу наткнулись на архивную статью. Короткую. Сухую.
Пожар в ДОЛ «Чайка». Конец 80-х. Ночная смена. Первый корпус.
Причина — вожатый, уснувший пьяным с сигаретой. Погиб отряд детей.
Ниже были фотографии.
Обычные лагерные снимки: линейка, дети в форме, красные галстуки. Я листал медленно — и экран будто сам остановился.
Потому что он был там.
Тот самый мальчик.
Тот же возраст. Та же рубашка. Тот же галстук. Тот же взгляд — спокойный, взрослый, будто он смотрит не в камеру, а сквозь неё.
В комнате стало так тихо, что я услышал, как у Макса дрожат руки — телефон тихо стучал о стол.
— Это не может быть он… — прошептал Рома.
Денис сглотнул и сказал:
— Он сгорел.
И в этот момент за дверью коридора раздался знакомый детский голос:
— Скоро отбой.
После этого начался настоящий ужас. Мы больше не спорили и не шутили. Мы просто пытались уйти. Но лагерь будто не выпускал. Тропинки выводили обратно, ворота оказывались закрыты, двери клинило. Мальчик появлялся всё чаще. Он больше не притворялся «местным». Он говорил фразами из другого времени:
— Вы не из моего отряда.
— Ночью нельзя ходить.
— Вожатый уже идёт.
Он не был злым. И именно это было страшнее всего.
Я не буду рассказывать, как умерли остальные. Мне нельзя. Я задыхаюсь, когда дохожу до этого. Скажу только, что меня нашли одного. Без глаз. С расцарапанным лицом, будто я сам пытался избавиться от того, что видел. Я этого не помню. Я помню только голос.
Сейчас я в психиатрической больнице. Меня допрашивали, проверяли, говорили, что это посттравматический психоз. Я почти поверил. Почти.
Пока прошлой ночью, уже здесь, в палате, за моей спиной не прозвучал тихий, знакомый шёпот:
— Отбой был давно. Почему ты не в кровати?
Если тебе вдруг придёт в голову поехать в ДОЛ «Чайка» —
просто не оставайся там на ночь.
