Введение в интеллектуальную историю американского радикализма.
Анархисты поневоле
...Как и в случае с голосованием, люди платят налоги прежде всего для того, чтобы избежать тех наказаний, которые им уготовило государство за неисполнение своих требований. «Следовательно, утверждение о том, что, отдавая свои деньги представителю власти, человек добровольно заключает с государством договор, признает свою обязанность ему подчиняться, поддерживать его и снабжать любыми суммами, которые от него потребуют в будущем, является просто-напросто нелепостью». Государство имеет не больше прав на то, чтобы отнимать у человека его деньги, чем любое другое лицо, даже если оно делает это для его «защиты». Если у человека существует необходимость в чьих-либо услугах, он вполне способен удовлетворить эту потребность самостоятельно, договорившись с тем, с кем он считает нужным. Спунер писал: «Государство, основанное на согласии, с точки зрения нынешнего правительства — это такое государство, с существованием которого каждый должен быть согласен, иначе его застрелят».
Таким образом, заключает Спунер, у нас нет никаких свидетельств добровольного согласия людей на подчинение государственной власти. A значит, существующее государство - тирания. «Не существует иного критерия для того, чтобы определить, является ли государство свободным, кроме наличия или отсутствия его добровольной поддержки людьми».
Почему же в таком случае государство, в основе которого лежит документ, не имеющий юридической силы, существует так долго? Почему, несмотря на отсутствие согласия населения, группа людей продолжает осуществлять власть над ним? На эти вопросы Спунер отвечает в своих последних работах, носящих наиболее радикальный характер. Ко времени написания этих произведений Лисандер Спунер окончательно встал на позиции анархизма. Те истины, которые являлись для него очевидными, вытекающими из самой природы человеческих отношений, вовсе не восторжествовали в социальной реальности. Те принципы, на которых была основана Американская революция, были попраны правительством при молчаливом согласии невежественных масс. Соединенные Штаты уже ничем не отличались от государств Старого Света и представляли собой репрессивную государственную машину, собирающую налоги с населения на укрепление собственного аппарата принуждения и ведение захватнических войн.

...Об этом Спунер писал в своем письме сенатору конгресса, указывая на то, что тот ошибочно считает, что его полномочия были ему делегированы. По мнению Спунера, подобное делегирование невозможно по ряду причин. Во-первых, никто не может делегировать другому человеку право владеть собой как собственностью (а в этом и заключается суть современной государственной власти, по Спунеру) — такой договор не обладал бы никакой юридической силой и был бы абсурдным. Тот факт, что этот договор называется «конституцией», не меняет характера подобного документа. Во-вторых, тем более никто не имеет права заключить договор, по которому третье лицо переходит во власть участника договора, — такой договор является еще более абсурдным. Однако именно таким договором и является конституция. Следовательно, вся власть, принадлежащая членам законодательного собрания, а также иных органов власти, является не делегированной, а присвоенной ими. И если представители власти ссылаются на конституцию в обоснование своих прав, то они ссылаются на документ, который никем из ныне живущих людей не подписан и который большинство населения никогда не видело.

Таким образом, государства — это лишь группировки бандитов, которые заставляют население подчиняться своим законам под угрозой наказания. И если договор между бандитами облекается в письменную форму и называется конституцией, от этого он не приобретает священный и неприкосновенный статус, а остается свидетельством преступного сговора. «Основным законом на земле является не конституция, а справедливость», — писал Лисандер Спунер в своих обращениях к представителям власти. «И если вы этого не знаете, то можно лишь посочувствовать вашему глубокому невежеству».

...Таккер отмечает, что государственный социализм, отстаиваемый Марксом, предполагает, что все отношения между людьми должны регулироваться государством независимо от индивидуальной воли участников этих отношений. Маркс выбрал путь ликвидации монополий через их концентрацию в одних руках — в руках государства. Индивидам в подобном обществе могут принадлежать только продукты труда, средства производства же должны находиться в собственности общества в целом. В рамках таких отношений каждый индивид является работником, так как работодателем теперь может выступать только государство. Это неизбежно приводит к установлению обязанности работать, нарушение которой карается в уголовном порядке. Всякая свободная торговля в таком обществе упраздняется. Основным принципом подобного политического устройства должно стать неограниченное и абсолютное право на власть у большинства. Таккер указывал на то, что тотальный контроль в подобном обществе приведет к утрате чувства личной ответственности за собственные действия. Государство в такой ситуации превращается в своего рода религию, проникая во все сферы жизни индивида. Подобная политическая организация неизбежно ведет к нормированию всякого проявления жизнедеятельности — установлению кодексов морали, гигиены, воспитания. Таккер предвидел государственное планирование семьи, которое также должно возникнуть в рамках такой структуры общественного контроля.

...Прудон и Уоррен независимо друг от друга пришли к идее о том, что устранение привилегий требует упразднения всякой принудительной власти и повсеместной реализации принципов свободной конкуренции. Они полагали, что причина роста цен в современном им капиталистическом обществе связана не с наличием конкуренции, а с ее ограниченностью. В действительности конкуренция существует лишь среди представителей наемного труда, а в области капитала она отсутствует. В этой области действует ряд монополий, которые и обеспечивают противоестественное сдерживание конкурентной борьбы. Таккер указывал, что существует четыре основных формы монополии.

Первой из них он считал денежную монополию. Государство путем контроля над платежными средствами регулирует размеры процентов по кредитам, поддерживая высокие ставки за счет дефицита денежных средств. Снижение уровня ставок в результате ликвидации этой монополии и свободного доступа к кредитной деятельности всех заинтересованных Лиц привело бы к росту бизнеса, что увеличило бы потребность в рабочей силе, а следовательно, повлекло бы рост заработной платы, снижение стоимости товаров, ставок аренды.

...Однако, будучи анархо-индивидуалистом, Таккер не выступал за запрет взимания процентов. Право взимать проценты по займу проистекает из концепции свободы договора. При этом Таккер полагал, что существование подобной практики связано исключительно с тем, что возможность ее осуществлять находится в руках монополистов. Если бы банковская деятельность была свободной от государственного регулирования, процентные ставки начали бы неумолимо падать, в конце концов дойдя до нуля. Таким образом, ростовщичество, по мнению Таккера, является искусственно созданным явлением. Таккер писал: «Самое фатальное ограничение свободы торговли, существующее ныне, заключается в монополии на выпуск денег, представляющей собой источник всякой тирании».

...Вторая монополия — на землю, заключающаяся в юридическом установлении прав собственности, не имеющих отношения к использованию и возделыванию этой земли. Из этой монополии проистекает практика земельной ренты, которая возможна только тогда, когда заинтересованное в ней государство защищает титулы собственности, полученные в результате обмана и применения силы. Если бы государство не гарантировало собственникам их права, земля была бы доступна всем, кто пожелал бы ее возделывать. Искусственные ограничения позволяют извлекать из земли прибыль тем, кто на ней в действительности не работает. Таким образом, единственными легитимными правомочиями на землю могут быть правомочие пользования и проистекающее из него правомочие владения.

Третья монополия — право установления тарифов и налогов, которые позволяют ликвидировать конкуренцию и стимулируют неэффективное использование капитала. Основной характеристикой монополии, по Таккеру, является ее принудительный характер, и в рамках системы налогообложения он проявляется наиболее очевидным образом. Кроме того, тарифы, устанавливаемые на экспорт и импорт товаров, означают искусственную поддержку неэффективных производителей.

Четвертой монополией Таккер называл патенты, предполагающие использование законов природы в свою пользу таким образом, что приобретения будут несоразмерно больше реально вложенного труда. Таккер полагал, что идеи в экономическом смысле ничем не отличаются от остальных продуктов труда — человеку должны быть компенсированы те затраты, которые он понес в процессе изобретения или создания интеллектуального произведения. Ограничения на распространение идей в таком случае являются искусственно поддерживаемой необходимостью неоднократно платить человеку за уже выполненный им труд. Если лицо не желает, чтобы его идеи были использованы кем-то еще, оно просто не должно о них сообщать.

Таккер не считал, что современный ему капитализм с его значительным дисбалансом капитала между промышленниками и рабочими является неизбежным следствием свободного рынка. Наоборот, эта ситуация проистекает из деформации естественных принципов конкуренции. Монополии, поддерживаемые государством, направлены на то, чтобы исказить естественную систему экономических отношений. Они стимулируют неадекватное перераспределение доходов в пользу узкой группы лиц. Таккер отмечал, что возрастающая ценность того или иного продукта по отношению к его предшествующему состоянию связана исключительно с трудом, вложенным в этот продукт. Следовательно, субъект, который должен извлекать выгоду из этого улучшения, — трудящийся. Однако в рамках действующей системы экономических отношений зарплата трудящегося существенно меньше реального дохода, получаемого от увеличения стоимости конечного продукта. Таким образом, Таккер сделал вывод о наличии субъектов, которые в действительности извлекают выгоду из чужого труда. Он называл их ростовщиками, указывая на три формы их деятельности: денежный процент, рента недвижимости, прибыль от спекуляции. Для Таккера любое лицо, вовлеченное в подобную деятельность, является преступником, поскольку присваивает себе то, что ему не принадлежит. Наибольшую выгоду от подобной системы имеют крупные банкиры, землевладельцы и промышленники. аккумулирующие средства, в действительности принадлежащие рабочим.

Таккер отрицал возможность социальных улучшений путем государственных реформ. Если проблема укоренена в самом существовании государства, то «самое печальное зрелище сегодня представляет собой недальновидный реформатор, пытающийся гарантировать большую степень свободы с помощью большей власти, большего вторжения, большего государства». В связи с этим Гертруда Келли, одна из сторонниц Таккера, указывала на то, что никому не нравится централизация капитала в руках крупных промышленников и банкиров, но никто не выступает против той системы, которая сделала эту концентрацию возможной, — против процентов, прибыли, ренты. Точно так же можно выступать не против грабежа, но против чрезмерно больших размеров сумм, отнимаемых преступником.

Таккер выступал за радикальное переустройство системы экономических отношений. Он указывал на то, что современное представление о праве собственности крайне антигуманно, поскольку не исходит из реальной деятельности людей, но наделяет вещи самостоятельным значением. Собственность, не связанная с личным трудом, всегда предполагает присвоение результатов чужого труда. Таккер полагал, что данное положение является не естественным следствием рыночных отношений, но искусственно поддерживаемой системой, созданной с целью извлечения выгоды немногими, имеющими привилегию на осуществление монопольной экономической деятельности. Если бы эти ограничения отсутствовали, а на рынке установилась бы реальная конкурентная ситуация, то постепенно стоимость товаров сравнялась бы со стоимостью их производства. С другой стороны, Таккер не разделял точки зрения европейских анархо-коллективистов на необходимость установления общности имущества. Таккер полагал, что «продуктами могут правомерно владеть только индивиды и их добровольные объединения. Общество если и существует, то представляет собой принудительное объединение, которое не может обладать ничем кроме как на правах вора».

...Свои социально-экономические взгляды Таккер образно изложил в виде девяти вопросов:

● 1. Не лишаются ли трудящиеся классы своих заработков вследствие существования трех форм ростовщичества: процентов, ренты и прибыли?

● 2. Не является ли это лишение основной причиной бедности?

● 3. Не является ли бедность, прямо или косвенно, причиной существования преступности?

● 4. Не основано ли ростовщичество на монополии, особенно монополии на землю и деньги?

● 5. Могли бы эти монополии существовать без поддержки государства?

● 6. Не состоит ли основная задача государства в установлении и поддержании этих монополий посредством законодательных мер?

● 7. Не приведет ли постепенно отмена этих агрессивных функций Государства к исчезновению преступности?

● 8. В таком случае не сделает ли исчезновение преступности функции обеспечения безопасности, исполняемые государством, излишними?

● 9. Не будет ли в таком случае государство окончательно уничтожено?

Анархо-индивидуализм предполагает противостояние всякой принудительной власти, любому насильственному установлению.

...Таккер указывал на то, что анархисты определяют государство через два основных положения: агрессию и презумпцию верховной власти, распространяющейся на определенной территории. Под агрессией Таккер понимает власть. Не имеет никакого значения, в какой форме эта власть осуществляется, — правит ли один человек другим как преступник, один многими как монарх, или многие одним, как это происходит в демократии. Суть власти всегда выражается в контроле или попытке контроля. Тот, кто пытается контролировать другого, является правителем, а значит — агрессором.

...Государство претендует на то, что оно является формой добровольной организации общества для защиты его членов. Однако при этом оно принудительно собирает налоги на поддержание собственного существования. А если учесть, что государство использует свои возможности в том числе и для того, чтобы подавлять и наказывать всякое внутреннее сопротивление, то претензии подобной организации на добровольный характер становятся абсурдными. Оскорбительно взимать с индивида деньги, которые пойдут на его же подавление. Эти же деньги расходуются на деятельность законодателей, чьи акты в большинстве случаев направлены на волюнтаристское определение стандартов поведения и установление разного рода монополий, исключающих возможность справедливого вознаграждения за труд.

По мнению Таккера, современные тюрьмы заполнены людьми, которых сделало преступниками само государство, доведя их до необходимости зарабатывать на жизнь нечестными способами. Анархисты не являются противниками сопротивления преступлениям, но они полагают, что именно государство является основным и самым опасным преступником. Оно создает преступность быстрее, чем успевает с ней бороться. Таккер отмечает, что, по сути, все население Земли делится на две группы — анархистов и потенциальных преступников, так как именно анархисты являются противниками всякого вторжения в сферу автономии индивида, т. е. всякого насилия по отношению к личности, собственности и т. д. Государство существует для того, чтобы создавать и поддерживать привилегии, погружающие людей в экономический и социальный хаос. Лишь его деятельность позволяет аккумулировать богатство и знание в руках немногих, оставляя массы в нищете и невежестве. Оно с помощью тонких идеологических механизмов позволяет меньшинству грабить большинство и оставаться безнаказанным и при этом наказывать любые проступки доведенного до отчаяния населения. Таким образом, государство обосновывает необходимость своего существования целью защиты от преступлений, которые само же и порождает. Таккер напоминал о том, что совсем недавно точно такой же логикой пользовались сторонники рабства, когда говорили о том, что только поддержание системы рабовладения позволяет предотвращать преступления со стороны невежественных негров и что освобождать эти массы людей слишком опасно. В действительности же именно рабство заставляло чернокожее население деградировать, позволяя другим жить в достатке за счет чужого труда. Таким образом, анархисты, как отмечал Таккер, являются политическими аболиционистами. Они требуют отмены политического рабства, в котором находится население любого государства.

из примечаний
Термин «анархизм», если иное специально не оговорено, используется здесь в качестве синонима термина «анархо-индивидуализм», исходя из того соображения, что, по мнению Таккера, коллективизм в любой своей форме вообще не может являться анархизмом.

Введение в интеллектуальную историю американского радикализма.
Революция и реакция
...Таким образом, идеи Американской революции были одновременно и радикальными по своему содержанию, и в то же время — укорененными в политической традиции, уходившей корнями в англосаксонский период истории Англии. Идеи эти не остались в тиши кабинетов — они стали теоретической базой вооруженного восстания. Тем самым население колоний продемонстрировало их принципиальную важность для самосознания американцев. Существование новых республик (важно помнить, что независимость в результате войны обрели отдельные колонии, а не государство, в которое они только впоследствии объединятся) было обязано готовности людей проливать кровь за собственную независимость. Отвоевав право на самоуправление, американцы отвоевали и право на революцию. Государство отныне должно было быть только таким, каким его хотели видеть граждане. Представители новой власти были вынуждены использовать революционную риторику даже после возникновения единого национального государства в 1787 г., так как значение Революции было слишком велико. Даже Линкольн, о контрреволюционном характере правления которого будет сказано ниже, в своем первом инаугурационном послании говорил: «Эта страна со всеми ее институтами принадлежит людям, населяющим ее. Если существующее государство перестанет их удовлетворять, у них всегда будет конституционное право изменить его или революционное право распустить или разрушить его». Таким образом, Линкольн вынужден был признать наличие у населения США не только конституционных, но и революционного права, стоящего выше любого позитивного регулирования и не связанного предписаниями государства.

...Одной из характерных черт процедурной составляющей принятия новой Конституции являлось то обстоятельство, что эта процедура нарушала требования Статей Конфедерации. Действовавший основной закон содержал требование о единогласном характере принятия решений, тогда как предлагаемый документ в нарушение этого требования вводил норму о достаточности голосов 9 штатов из 13 для вступления новой Конституции в силу. Принцип большинства также реализовывался и в порядке принятия решений новыми представительными органами федерального уровня. В этом обстоятельстве содержится ряд важнейших моментов, существенных для всей логики американского конституционализма.
Во-первых, новая Конституция, сегодня претендующая на почти священный для США характер, допускала нарушение нормативной преемственности, а значит — и правовой определенности, уже в порядке своего принятия. Сильное централизованное государство оказывалось важнее и выше права, в защиту которого от посягательств другого сильного централизованного государства и выступили патриоты в 1776 г. Сторонники сильной власти не скрывали своей готовности осуществить (и осуществили) контрреволюцию, утвердив принцип силы над принципом верховенства права. Во-вторых, указанная процедура символическим образом сместила фокус внимания с добровольного (и потому — единогласного) принятия на себя обязательств на предполагаемое право большинства создавать обязательства для меньшинства. Государство превращалось в самостоятельный субъект, чье существование переставало быть попросту выражением актуальной воли населения. Оно становилось внеисторической сущностью, не связанной конкретными, индивидуальными актами согласия со стороны индивидов или их групп. В случае с США это прежде всего проявилось в умалении значения штатов в процессе принятия решений, в частности — по финансовым вопросам. Как уже было сказано, Статьи Конфедерации не предполагали возможности централизованного, одностороннего введения налогообложения в интересах центра — установление налогов оставалось прерогативой штатов, которые не стремились это право реализовывать, прекрасно понимая незаинтересованность в том населения. В условиях явного нежелания людей финансово содействовать укреплению государственной власти перенос пространства принятия подобных решений на федеральный уровень во многом возвращал жителей колоний в дореволюционное положение. Только принцип добровольности налогообложения теперь нарушался не британским, а американским парламентом. В-третьих, объяснение нарушения конституционной процедуры безусловно существовало — люди свободны в определении своей судьбы и не могут быть связаны текстом нормативного акта (даже такого, как Конституция в том или ином ее виде). Однако эта идея и это право народа не может быть исчерпано в конкретный момент времени — иначе говоря, если одно поколение (или даже группа людей) может сбросить с себя узы позитивной системы вне процедур, предлагаемых самой этой системой, такое право должно быть и у всякого последующего поколения. Конституция 1787 г., возникшая из отказа следовать правилам Статей Конфедерации, легитимна в той мере, в какой она является воплощением принципа «земля принадлежит живым». Эта Конституция не может претендовать на вечный характер или абсолютную юридическую силу, превосходящую права индивидов, на которых она распространяется. Однако именно такая абсолютизация Конституции и созданного ей государства и являлась целью не только федералистов в XVIII в., но и всех их идейных наследников до настоящего времени.
Принятие Конституции возродило у последовательных республиканцев старую веру в заговор против свободы — только теперь этот заговор воплощался в жизнь не английским правительством, а своими собственными согражданами. И этот заговор был еще страшнее прежнего, так как порождал он «самую отвратительную систему тирании в истории, многоглавую гидру деспотизма, способную причинить бесконечно больше гнета, зол и страданий, чем бич тирана-одиночки». По мнению противников централизации — антифедералистов, Конституция отдавала в руки федерального центра полномочия, которые делали его мало отличимым от деспотического английского парламента. Новая возможность создавать на федеральном уровне государственный долг означала возможность для одних жить в роскоши за счет других. Возможность федерального правительства вводить налоги означала не только фискальные узы, но и постоянное присутствие этого правительства в повседневной жизни граждан. Критике подвергалась и система представительства, предлагавшаяся новой Конституцией, и предусмотренное пунктом 8 статьи 1 право конгресса создавать армию. Кроме того, статья 3 не упоминала суд присяжных по гражданским делам, что напоминало о попытках короны контролировать судопроизводство. О заимствовании опыта метрополии свидетельствовало также право конгресса самостоятельно определять заработную плату для своих членов — практика оплаты труда губернаторов короной, а не населением колоний в свое время вызывала волну негодования у американцев, так как в этом они видели способ ликвидировать контроль населения над властью. Теперь та же самая практика закреплялась в США на конституционном уровне. Судья из антифедералистов Томас Тредвелл из Нью-Йорка отнесся к новому основному закону так: «С этой Конституцией мы не просто пренебрегли нашей общей верой — хуже, мы прямо нарушили ее».

...Поэтому, высказываясь в 1792 г. по поводу введения в действие закона о Центральном банке, принятого на федеральном уровне, Томас Джефферсон сразу перевел разговор из плоскости теоретических рассуждений (вопрос о приоритете прав штата он полагал решенным) в плоскость радикального политического действия, показав тем самым пример для последующих поколений патриотов. В своем письме к Мэдисону он не просто вел речь о неправомерности федерального законодательства по вопросам, прямо не отнесенным к ведению центра, — он указал на персональную обязанность сопротивляться воплощению подобных актов в жизнь: «Право создавать банки и корпорации не было дано государству в целом (general government). Оно остается у самого штата (state). Признание каким-либо лицом иностранного законодательства (foreign legislature) в вопросах, относящихся к делам штата (state), представляет собой акт государственной измены, и любой совершивший подобный акт... должен быть признан виновным в измене и в силу этого приговорен к смертной казни». Трудно найти более емкое выражение традиции, которая во второй половине XX в. будет отнесена к области маргинальной политической мысли и которая сохранится лишь в практике групп, объявленных властями США экстремистскими. Напомним, однако, что приведенная выше цитата принадлежит перу Томаса Джефферсона, президента, а на тот момент — государственного секретаря США в период правления Джорджа Вашингтона.
Конфликт штатов и федерального центра обострился в 1798 г. после принятия ряда законов, вводивших ограничения на иммиграцию, а также предусматривавших уголовную ответственность за критику конгресса и президента. Эти акты для антифедералистов были очевидными свидетельствами тиранической природы федеральной власти. Джефферсон и Мэдисон составили проекты резолюций штатов Кентукки и Виргиния по вопросу взаимоотношений с федеральным центром, в которых подробно изложили свои взгляды на договорную природу США. Союз, с их точки зрения, представляет собой добровольное объединение штатов, не имеющее в лице своих органов абсолютной власти над входящими в США политико-правовыми образованиями. Последние имеют право и должны следить за тем, чтобы федеральный центр не выходил за пределы отведенных ему полномочий, — именно на этих условиях штаты и продолжают существовать в рамках США. В частности, в резолюциях речь шла о праве штата нуллифицировать акт федеральных органов власти, незаконно расширивших сферу своих полномочий. Иными словами, создание Соединенных Штатов, по мнению Джефферсона и его сторонников, не повлекло за собой исчезновения тех политических единиц, которые в 1776 г. объявили свою независимость от Великобритании, — они сохранили свою самостоятельность и после вступления во взаимное общение в рамках США. Федерация, возникшая на основании Конституции, остается лишь добровольным союзом, по своей природе принципиально не отличающимся от закрепленного ранее в Статьях Конфедерации. Как человек, по мнению революционеров 1776 г., не утрачивал свои права, вступая в общество, так и объединения людей не растворяются в более масштабных политических структурах, которые существуют только до тех пор, пока все их составные части не имеют к ним претензий.

...Теоретические основания этой борьбы Севера за территориальную целостность США обычно остаются в тени вопроса о рабовладении. Тем не менее как для сторонников независимости Юга, так и для администрации Линкольна вопрос состоял исключительно в том, может ли часть территории национального государства отделиться и стать самостоятельной. Кровопролитная война 1861-1865 гг. была свидетельством того, что ответ на этот вопрос вовсе не является очевидным.234 Противостояние Севера и Юга интересно тем, что оно в сжатой форме содержит в себе все те противоречия, которые являются «врожденными болезнями» государств Нового времени. Несмотря на то что в период Гражданской войны в международном праве отсутствовала современная система защиты территориальной целостности государств, уже в 60-х гг. XIX в. Авраам Линкольн фактически сформулировал ее теоретическую основу в своих программных высказываниях о будущем Союза. Прежде всего следует обратить внимание на то, что аргументация Линкольна не основана на необходимости освобождения чернокожего населения. Это и неудивительно, так как вопрос о рабовладении сам по себе никак нс связан с во просом о наличии или отсутствии права у территории на выход из состава государства. Линкольн вполне определенно высказывался на этот счет: «Я заявляю, что у меня нет никаких намерений прямо или косвенно вмешиваться в функционирование института рабства в тех штатах, где он существует. Я считаю, что не имею законного права делать это, и я не склонен делать это».
Истинной задачей Линкольна являлось сохранение США в пределах современных ему границ: «Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни одного раба, я бы это сделал, и если бы я мог спасти его, освободив всех рабов, я бы это сделал: если бы я мог спасти Союз, освободив некоторых и не трогая остальных, я бы сделал и это. То, что я делаю в отношении рабства и цветного населения, я делаю потому, что верю в то, что это поможет сохранить Союз».

Из примечаний
Ср. высказывание анархо-индивидуалиста Бенджамина Таккера: «Мы объявляем войну Государству как главному врагу личности и собственности, как причине практически всех преступлений и всех несчастий, какие только существуют, как самому отпетому преступнику... Оно производит из людей преступников быстрее, чем успевает их наказывать» (Tucker В. R. Anarchism and Crime // Tucker B.R. Individual Liberty. Millwood: Kraus Reprint Co., 1983. P. 58-59).

Lovejoy D. S. “Desperate Enthusiasm”. P. 236. В период Революции апологеты короны, касаясь вопросов сопротивления власти, писали: «Переход от духовного антиномианизма к светскому легок и очевиден: тот, кто почитает закон Божий, с тем же почтением относится и к повелениям Короля; тот же, кто чувствует себя свободным от закона Господа, вряд ли будет ощущать себя связанным статутами своего Суверена» (Fletcher J. A Vindication of the Rev. Mr. Wesley’s “Calm Address to Our American Colonies”. Dublin: Printed for W. Whitestone, 1776. P. 46).

Война Севера и Юга не являлась в действительности гражданской войной, так как представители восставшего Юга вовсе не планировали захватывать власть в том государстве, от которого они пытались отделиться. Для Юга северные штаты представляли собой уже самостоятельное государство, агрессия которого повлекла за собой военные действия. В этом смысле война почти точно повторяла ситуацию 1776 г.

Стоит отметить, что сторонники освобождения чернокожего населения в своих требованиях исходили прежде всего именно из права каждого на самоуправление, а не из идеи равенства рас. Джефферсон, признавая необходимость освобождения негров, не считал возможным их мирное сосуществование с белым населением США в связи с расовыми различиями. См., например: Jefferson Т. Notes on the State of Virginia // Jefferson T. Writings. P. 264— 267. О необходимости «депортации» негров: Jefferson Т. The Autobiography // Ibid. P. 44. Об этом же см. обращение Линкольна к депутации от цветного населения 14 августа 1862 г.: Lincoln A. Address to a Deputation of Colored Men on Colonization // The Works of Abraham Lincoln. V. Ш. P. 163-169.

11 апреля 1879 года -- 6 апреля 1880 года. Размышления о дальнейшем пути России после реформ Александра II»
XII письмо. 6-го апреля 1880 г.
...Я не разделяю ни в какой степени мнения повторяемого многими, что петровское преобразование принесло нам столько же зла как добра; я думаю что единственная ошибка великого Преобразователя заключается в церковном вопросе, все же остальное едва ли могло быть совершено иначе как он сделал; но думаю также что всему на свете есть мера и срок.

...Но казенная среда, по самой сущности своей почти двух-вековой задачи, не знала в России ничего кроме себя одной, а потому у нее не оказывается теперь ни орудий, ни уменья для пригодного обращения с общественными силами, начинающими складываться вне ее; она видит в них нечто чуждое своим преданиям, и не умея направлять их, старается не давать ему ходу. В нашей народной жизни очевидно произошло, или правильнее сказать, теперь только выказалось раздвоение, источник всех современных затруднений. Задача текущего времени заключается в восстановлении цельности нашего внутреннего быта. Понятно почему все неприязненное нам в Европе боится восстановления такой цельности сто-миллионного народа пуще всего на свете.
Надо сказать прямо: упрочение нашего будущего зависит от одного главного условия, начинающего отчетливо выясняться в умах большинства, от того условия, чтобы русское правительство в полном своем объеме стало вполне русским, чтобы оно невынужденно, по внутреннему чувству, шло в ту же сторону, куда растет русское мнение.

11 апреля 1879 года -- 6 апреля 1880 года. Размышления о дальнейшем пути России после реформ Александра II»
VII письмо
...Все европейские конституции кроме английской – ложь, ведущая только к растрате общественных сил в бесплодной борьбе; английская же конституция, как произведение особых вековых условий, не поддается пересадке на иную почву. По непреложному закону человеческих обществ верховная власть может быть только единоличной и всегда бывает такою в лице монарха, диктатора или ловкого вожака мнения; ясно, стало быть, что первое благо для народа – наследственная власть, избавленная от ежедневной заботы о своем охранении, а потому свободная и чистосердечная в отношении к народу. Принцип разделения властей в государстве – неосуществимая мечта, так как одна только исполнительная власть, распоряжающаяся войском, полицией, выбором начальствующих лиц и расходованием денег, есть власть действительная; она соглашает свои действия в конституционном государстве с большинством представительного собрания, как в самодержавном делает уступки напору мнения, выражающегося иным способом; но эта разница не изменяет существенным образом ни ее природы, ни даже свойства ее отношения к подданным.
Представительные собрания неспособны к прямому вмешательству в управление, как доказано всемирным опытом. У них нет и не может быть основных, твердо установленных воззрений во внутренней и внешней политике, охраняющих единство исторических целей народа. Кроме того, всякому сборищу людей недостает того именно краеугольного камня, на котором зиждется исторический мир: личной совести и нравственной ответственности, говорящих лицу а не толпе; а где отсутствует личная совесть, там нет уже ни белого, ни черного, нет нравственной основы, без которой никакое современное христианское общество не может избежать беспрерывных судорог и окончательного растления. По этой последней причине, еще более чем по всем прочим, верховная власть, не мыслимая без сознания долга, может быть только одноличной и полномочной в своем круге действия. За представительными собраниями признается важная способность другого рода, способность к надзору за законностью действий орудий власти, к поверке бюджетного плана в отношении итога и источников государственных налогов, к выражению перед властью назревших мнений и потребностей страны. По заключению всех оттенков русской мысли без этих трех условий всякое правительство будет ходить во мраке, в такой же степени как и народное сознание, вследствие чего между ними возникнет постоянное непонимание, не могущее привести ни к чему хорошему.

...Очень естественно, что конституция на французский образец составляет мечту значительной части русского чиновничества, вместе с денежной жидовщиной и тою частию печати, которую можно также назвать чиновничьею. Даже люди, злоупотребляющие властью для личной выгоды, желают того же, отлично понимая, что сочиненная конституция, спутывая еще более непроглядность наших домашних дел, нисколько не помешала бы их оборотам. Понятно как было бы лестно, удобно и выгодно всякому крупному чиновнику засесть в палате представителей, укрепить свое служебное положение политическим и действовать обеими руками – на управляемых в качестве агента власти, на власть – в качестве избранника управляемых.

...Так было бы в случае, если б подражательный русский парламент имел время обнаружить свои последствия; в действительности же, по всей вероятности произошло бы иное. Зная среду, из которой он был бы преимущественно набран, можно не сомневаться, что этот парламент, вызванный к бытия единою властью и никем иным, сериозно вообразил бы себя представителем народа и стал бы действовать соответственно такой уверенности. Власть сознающая свое всемогущество и не привыкшая к снисхождению постепенно, не выдержала бы и прекратила это зрелище (действительное зрелище) гораздо ранее срока, к удовольствию низших и большей половины высших сословий. Произвольно присочиненная к нашей истории попытка закрыла бы на долго путь к развитию, действительно осуществимому и плодотворному.

Мемуары о Польском восстании 1863—64 годов.
1864 год.
...Понятно, отчего, уничтожив несколько десятков тысяч мятежников, мы не завоевали никакой почвы в польском народе.
Гибли шайки, гибли предводители, ловились целые организации, прекращалось всякое сношение страны с революционными центрами – тогда каждый поляк в отдельности действовал по своему усмотрению и вредил русским удачно, потому что носил революционное правительство в своей груди.
Когда-нибудь, мы подавим систематическое сопротивление, но все-таки останемся чужими в стране, принадлежащей нам. Русская власть не пустит корней в Польше и никогда не сольется с народом. Свои чувства, ум, добросовестность, энергию, – всего этого у поляков достаточно, – они никогда не отдадут в пользу русского правительства. Если они служат последнему, то приносят ему в дар подлость, двоедушие, тупость и скрытые зубы змеи.
Поляк может быть честен до тех только пор, пока он не столкнется с русскою властью; тогда он возбуждает к себе омерзение. Благодаря раболепию холопа и усердию слуги, он проложит себе дорогу скорее русского, но когда-нибудь непременно укусит сзади Россию и ее правительство.
И нет конца этому положению дел и не будет ему конца. Никакие меры, никакие средства, никакие лица и системы русского правительства не в состоянии управлять поляками.
Чтобы не создать новый европейский вопрос – литовский, и чтобы не воспитать и в других частях России сепаратистские стремления, необходимо отделить Польшу – безусловно и полно. Я произнес это слово, сознавая, что оно не так велико, потому что, de facto, Польша освободилась уже из-под власти России в то время, как мы разгоняли шайки мятежников. Это отделение не только необходимо, но оно неотразимо. Других средств для удержания за Россией ее западных провинций нет *.
* Строки эти писались автором тридцать четыре года тому назад и истекшее время показало, что А. К. Гейнс, к счастию для поляков, ошибся в своих предположениях. Ред

...Строго говоря, полякам не особенно важно, какая система управления будет господствовать, ad interium, в период с 1864 года до нового восстания. Для них выгоднее даже сидеть по углам, чтобы поправить свое нравственное и материальное положение, а между тем выигрывать общественное мнение Европы угнетенным своим видом.

...На Литву подобная система управления должна производить самое невыгодное впечатление. Это уже испытано. «За что полякам дают права, а нам нет? Разве нужно постоянно бунтоваться, чтобы иметь право на свободные институции? Разве поляки более образованы или обладают большим государственным смыслом, чем мы?» – спросит каждый, живущий по правую сторону Буга. Кто разъяснит толпе эти вопросы? Конечно, никто, кроме поляков и революционеров.
Вообще, западные провинции России будут отчуждаться от нее более и более в такой же степени, в какой институции Польши будут впереди институций России. Это так очевидно, что не требует комментарий.
Тогда на нашей западной окраине начнут копиться революционные материи, чтобы вспыхнуть единовременно с польскою революцией.
Есть одна возможность заставить Польшу и скинуть мученический плащ, и притвориться другом России. Для этого ей нужно возвратить конституцию 1815 года. Если при этом будут даны и войска, тогда можно сказать точно, что случится в будущем.
Сначала дела пошли бы самым лучшим образом. Примирение поляков с правительством произошло бы совершенно очевидно. Конституция привилась бы прочно; народ был бы вполне доволен. Потом верноподданные поляки провели бы в своей палате закон, который дал бы возможность устроить в Польше военную систему, подобную ландверной. Через пять, шесть лет в королевстве образовалась бы армия в сто тысяч человек, а такое королевство имеет некоторое право на капризы. Впрочем, отношения Польши к России поддерживались бы самые интимные до времени, подобного 1854 году. Тогда Польша приняла бы немедленно сторону западной Европы, несмотря на XVIII главу конституционной хартии, и стала бы добывать себе Литву с оружием в руках.