AlexandrRayn

Ребята, я просто не могу не поделиться этой радостью, хотя делал это уже не раз. Сегодня на прилавки встала моя 13-я книга, и я просто очешуеть как счастлив.

Первый рассказ из этого цикла вышел почти полтора года назад, и тогда я даже не планировал, что он превратится в целую серию и все истории соединятся под одной обложкой. Обычно у меня выходят сборники на разные темы, а здесь получилась полноценная повесть, да еще и со смешением жанров.

О чем она? О простых работягах, которые служат в непростом Бюро судеб и следят за тем, чтобы всё в жизни следовало определенным инструкциям. Как и для чего? Спойлерить не буду — в рассказах, которые я выкладывал в сеть, ответа не было, а вот в книге он появился.

Огромное спасибо всем, кто продолжает поддерживать меня и мое творчество, и всем, кто порадовался, или, возможно, порадуется за меня сегодня, даже если никогда раньше обо мне не слышал.

И тут как-то всё само собой рассосалось: апокалипсис отступил, чума прошла стороной, машина нашлась. Странное чувство. Минуту назад всё было плохо, а тут резко всё хорошо. И настроение снова песенное, и вечер прекрасный. Тут должна быть какая-то мораль вроде «никогда не расстраивайтесь раньше времени!», но, по-моему, я просто идиот.

Александр Райн

тут можно подписаться на канал в телеграм, где я выкладываю не только истории из жизни, но и художественные рассказы.

— Мелочишки не найдется? — спросил мужской голос.

— Ой!..

Рита от страха не знала, что делать. Если бежать по прямой, то она точно проиграет на каблуках и, скорее всего, еще сломает ногу. Обязательно сломает. Можно, конечно, по сугробам, но там собачки гуляют и ноги поднимать надо высоко. А в ней сейчас столько всякой начинки, что хоть прямо в одежде запекай и подавай на праздничный стол — и это не считая блинов в кастрюле. Полицию тоже не вызвать. Рита с ними не разговаривает с тех пор, как ей нахамил тот гаишник полгода назад. Оставалось кричать. Так ведь люди, возможно, спят — нехорошо как-то.

— Кто вы? — строго спросила Рита, повернувшись на голос.

Перед ней предстал плохо выбритый мужчина лет шестидесяти в сером пальто, брюках и осенней обуви, без шапки, с красными от холода носом и ушами. Вопрос, кажется, сбил его с толку. Он явно ожидал другой реакции.

— Кто вы? — с нажимом повторила Рита.

— Я?

— Вы.

— Я бомж, — развел руками мужчина, словно извинясь.

— Не похож на бомжа, — фыркнула Рита. — Одет прилично, да и щеки вон какие — аж лоснятся от домашней еды.

— Я начинающий, — уточнил мужчина, — с трех часов дня только в должность вступил. А у вас там в кастрюльке не голубцы случайно? — облизнулся псевдобомж на запах.

— Нет. Там блины с курицей, грибами и сыром. Но то не про вашу честь. Что вам надо? — Рита быстро обрела смелость перед этим робким нюней и на правах сильного теперь сама нападала на человека с требованиями.

— Я же сказал, мне мелочь нужна. На еду.

— С чего это я должна вам давать деньги? Идите и заработайте!

— Что, вот прямо сейчас идти и зарабатывать? — брякнул в ответ обиженный бомж.

— Ну… не сейчас, завтра, как проснетесь. Ну или хотя бы у меня заработайте.

— Это как же?

— Ну не знаю. Песню спойте, спляшите, стих там расскажите. Люди, знаете ли, в переходах на ведрах барабанят за деньги, вот и вы не ленитесь.

— И что же вы хотите услышать?

— Ну не знаю… Давайте Ваенгу.

— Я не знаю ее песен, — отрезал бомж.

— Ну тогда Еву Польну.

— Ну и вкус у вас…

— Хорошо, пойте Лепса или «Наутилус», в крайнем случае Буланову, сможете?

— Знаете что! Это вам не стол заказов «Русского радио». Это все не мое.

— Глядите, какой разборчивый бомж попался! Хорошо, что тогда ваше?

— Ария князя Игоря! — пафосно объявил мужчина.

— Ну давайте Игоря… Хоть что-то.

Тут бомж прокашлялся, чихнул, протер глаза и начал громко и совершенно отвратительно голосить.

— Стоп-стоп-стоп. Завязывайте, Бочелли. Арии — это явно не ваше, — остановила его Рита. Давайте стих.

— Я только Блока знаю.

— Отлично. Как раз в тему.

Бомж снова проделал ритуал с кашлем и чиханием, а затем начал:

— Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так... Все будет так...

— Исхо-о-о-да… — протянула Рита.

— Исхода нет, — кивнул ей бомж. — Умрешь — начнешь опять сначала.

И повторится все, как встарь...

Снова пауза.

— Ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь, — быстро отчеканила за него Рита. — Так не считается, я почти всё за вас прочла.

— И что, вы мне не дадите теперь мелочи? — снова обиделся бомж.

— Вы не заработали. Но… — Рита замолчала. Она понимала, что сегодня было принято много необдуманных решений, и сейчас, кажется, добавится еще одно, — но я могу вас покормить — за старания. А потом вы пойдете к себе на теплотрассу.

— Какую еще теплотрассу? — не понял бомж.

— Ну ту, где вы будете ночевать, — Рита куда-то показала рукой. Видимо, в сторону теплотрассы.

— Вы в городе давно теплотрассу открытую видели? — спросил бомж, шмыгая носом.

— Ну, значит, в ночлежку или подвал какой. Обложитесь котами и будете спать. Я не знаю, где ваш ареал обитания.

— Думаю, что сегодня я перетерплю без сна, — поморщился мужчина, представляя ночлежки и подвалы.

— Господи, да что вы за бомж-то такой?

— Начинающий, — напомнил тот. — А может, это… ну… пустите к себе на ночь?

— Ха! — Рита реально подумала, что это шутка, но, увидев озорной огонек в глазах мужчины поняла, что нет. — Кури бамбук, дядя, это не тот сюжет. Я замужем.

— А муж где?

— Где надо. В командировке он. Короче, ты в шахматы умеешь?

Бомж снова задумался. Это был вечер странных вопросов и не менее странных ответов:

— Ну умею.

— Хорошо, значит к папе моему пойдем. Он тебя приютит, пока с ним в шахматы будешь играть. Там покормлю тебя. Всё, пошли, только иди впереди, чтобы я тебя видела. А то, кто знает, что там у вас, бомжей новообращенных, на уме.

Они вместе пошли дворами к отцу Риты, который жил неподалеку. По пути бомж представился Венедиктом, и Рита сказала, что для бомжа это слишком круто. Надо что-то попроще придумать, а еще лучше — найти прозвище типа Плешивый или Сиплый. К тому же надо разучить популярный стихо-песенный репертуар и разузнать, где принимают алюминий. А еще найти пару одеял или подвал с теплыми котами.

— Спасибо за ликбез. Вам бы книги по выживанию писать, — сказал Венедикт, когда они дошли до места.

Рита не поняла, что это был сарказм, и пообещала подумать.

— Кто там ломится? — закричал папа Риты, когда она начала своим ключом открывать дверь.

— Да я, кто же еще. Встречай гостей.

— Каких еще гостей? — возник в прихожей седовласый, крепко сложенный старичок в майке и спортивных штанах.

— Вот, знакомься, Венедикт. Начинающий бомж, — представила Рита нового знакомого.

Отец протянул руку:

— Володя. В шахматы играешь?

— Играю, — удивленно ответил Венедикт.

— Тогда заходи.

Все трое прошли на кухню, предварительно вымыв руки. На столе уже была разложена партия: отец Риты разносил в пух и прах электрочайник.

— На что играть будем? — спросил он у гостя, когда снес голову королю противника.

— Я же бомж, — напомнил Венедикт, — еще бомжовее мне уже некуда становиться.

— А, ну да. Тогда на щелбаны, — предложил отец Риты. — По пятьсот ставим, чтобы интересно было.

Бомж с мольбой взглянул на Риту, но та вовсю занималась блинами, которые надо было разогреть.

Через два часа Венедикт был должен три тысячи щелбанов. Он всего день бомж, а уже был по уши в долгах.

Во время игры Рита подала на стол. Блины были загляденье: с маслом, с курицей, с ветчиной и сыром, сладкие. Отец достал бутылку клюквенной настойки и начал разливать.

— Мне не надо. Поджелудочная, — подставил руку Венедикт.

— Ты какой-то неправильный бомж, — нахмурился отец, — не ка-но-нич-ный.

— Я же говорю, я начинающий.

— А зачем решил начать? — спросила Рита, нарезая блин с начинкой на отдельные кусочки. — Других профессий не было?

— Да жена выгнала. Квартира ее была. А я свою детям отписал еще пятнадцать лет назад. К ним не пойду. Позора не оберусь.

— О-о-о, вон оно что, — присвистнул Володя. — Так снял бы жилье.

— Так не на что. Меня же с работы поперли. Вернее, предприятие развалилось. Я два месяца мыкался — никуда особо не берут из-за возраста. А там, где берут, платят столько, что хватит только на съем собачьей будки. И до первой зарплаты жить где-то надо.

— Так иди сторожем, — предложил отец Риты. — На работе как раз и будешь жить.

— Да, попробую. Я же не думал, что бомжом стану. Не подготовился просто.

— А за что тебя выгнали-то? — спросила Рита.

— Было за что, видимо, — тяжело вздохнул бомж. — Украл у жены лучшие годы… Правда, пяток лет она, оказывается, у меня отбила, пока с моим другом шуры-муры крутила за моей спиной. Но я об этом только утром узнал, когда он свои вещи к нам перевозить начал.

— Да-а-а… Дела-а-а, — почесал подбородок отец Риты. — Стены красить умеешь? С сантехникой знаком? Плинтус как? Прикрутить сможешь?

— Ну-у-у смогу. Дома сам всё делал, — поедая уже седьмой блин, сказал Венедикт.

— Хорошо. Можешь пока пожить в квартире напротив. Меня соседка попросила подготовить ее к сдаче. Она не торопит. Пару месяцев точно есть. А мне пока всё равно некогда. Брать там нечего, кроме холодильника, но он старый, как я. Только сперва уточнить нужно у нее.

— Уточните, пожалуйста! — просиял Венедикт. — А не поздно сейчас звонить?

— Не поздно. Она в Петропавловске-Камчатском живет, там уже утро. Но смотри, без глупостей, я проверять буду каждый день. Когда буду за долгом заходить.

— Хорошо!

Старик крякнул, вставая со стула, и пошел в другую комнату звонить.

— Спасибо вам! — Венедикт хотел обнять Риту, но та отстранилась:

— Давай без рук. По крайней мере, пока Еву Польну не выучишь.

— Выучу!

***

Через две недели Рита пришла проведать отца вместе с подругой Анфисой. С собой женщины принесли мешок муки, тазик фарша и пакет зернового кофе.

— Будем пельмени лепить, — объявила Рита. — Венедикт еще живет в квартире тети Лиды?

— Живет, куда он денется. Долг отыграл и выиграл еще семьсот щелбанов. Притворялся гад, пыль в глаза пускал, — прошипел отец Риты, потирая больной лоб. — Пригласить его?

— Пригласи, пусть тесто катает.

Венедикт явился через десять минут. Гладковыбритый, в домашних тапочках — прям настоящий сосед, а никакой не бомж, да еще и с песнями:

— Люби меня по-французски,

Раз это так неизбежно.

Как будто ты самый первый,

Как будто мой самый нежный!

— Ого, да у нас сегодня живой концерт, — захлопала в ладоши Анфиса, и Венедикт залился краской. Он не ожидал, что будут еще люди.

Рита быстро провела обряд знакомства, а потом озадачила всех лепкой пельменей, включая отца, который только и думал, как бы отыграться.

В середине вечера, когда первая кастрюля пельменей уже утрамбовалась в желудках, Венедикт пригласил всех оценить проделанный им ремонт в комнате и на кухне.

— А мне так можешь сделать? — спросила Анфиса, разглядывая стены и плинтуса.

— Так у тебя же недавно ремонт был, — напомнила ей Рита.

— Ремонт был недавно, а вот гость мужского пола давно, — процедила сквозь зубы Хитрожук. — Ты мне карты-то то не порти.

— Прошу прощения, ваше пельменьшенство, но он же человек без определенного места жительства.

— Ну так будет с определенным. Я ему угол определю. У меня их много, штук двенадцать.

— Оно тебе надо? Я ему уже сказала, что это не тот сюжет. Зачем ты мне репутацию портишь?

— Очень надо, Рит. Лет семь уже как надо, так что не бубни со своими сюжетами. Перепишешь.

— Я могу, — сказал Венедикт, когда женщина перестали шептаться.

— Вот и хорошо. Пойдем доделаем пельмени и обсудим детали.

На следующий день Венедикт поехал делать ремонт к Анфисе, а через некоторое время перебрался на объект со всем своим скромным имуществом.

— Спасибо, Ритуль, он замечательный и столько стихов знает! — благодарила Анфиса подругу по телефону.

— Моя школа. Только пусть про Игоря не поет, чревато это. Ладно, увидимся на голубцах, — Рита сбросила вызов.

— Ты, блин, не могла недели через три подругу свою привести? — спросил отец у Риты, когда та разлила чай по кружкам. — Я почти отыгрался. А теперь еще и санузел самому доделывать.

— Ну прости, пап! Хочешь, я тебе еще бомжей приведу? — чувствуя за собой вину, ответила дочь.

— Нет уж, хватит! Приведи мне лучше внуков, давно их не видел.

— Да я сама их давно не видела. Все разъехались, почти не звонят. Зато скоро правнука приведу. Ему на той неделе год исполняется.

— Год? Это хорошо, — потер руки отец. — Уже фигурам можно обучать.

Александр Райн

тут подписаться на канал в телеграм

тут список городов и ближайших литературных концертов🎭 На очереди Череповец, Ярославль, Вологда, Кострома, Петрозаводск, Тула, Ростов и другие...

Выудив из отдела для овощей две луковицы, из настенного шкафа — виноградный уксус, соевый соус, душистый перец и крупную соль, начинаю все это раскладывать на столе. Достаю глубокую кастрюлю, точу нож и мелко, чтобы хорошо пропиталось, нарезаю потерпевшего, периодически обнюхивая со всех сторон. Затем на кольца распускаю лук, сдабриваю уксусом, поливаю все это дело соевым соусом. Действую как в тумане, даже не думаю — сплошная механика. В процессе вспоминаю, что если добавить немного газировки, то мясо будет мягче. Хорошо, что она у меня есть. Сперва хорошенько все перемешиваю, а затем добавляю воду. Сразу маем запахло. От души отлегло.

— Я, конечно, все понимаю… — послышался голос жены, от которого я слегка подпрыгнул, так как совсем не ожидал.

— Это не то, о чем ты подумала…

— Мне все равно, с кем ты это будешь делать и где, это не главное. Но если уж ты решил идти посреди ночи зимой на шашлыки, то мне, пожалуйста, индейку сделай, и хлеб тоже пожарь, а еще про соус не забудь. Я домашний люблю, ну ты помнишь, с чесноком. Так и быть, решетку сама потом помою.

— Так я это… мясо чтоб не испортилось просто.

— Поздно. Я теперь шашлыка хочу. Если не пойдешь, то делай в духовке.

Кое-как уговорил ее идти обратно в постель. Утром побежал в магазин за индейкой, лепешкой и чесноком для домашнего соуса. Буду теперь внимательнее следить за продуктами в холодильнике.

Александр Райн

тут подписаться на канал в телеграм

тут список городов и ближайших литературных концертов🎭 На очереди Череповец, Ярославль, Вологда, Кострома, Великий Новгород, Петрозаводск, Тула, Ростов и другие...

— Вот скажи мне, Денис Денисович, — обратился ко мне мой начальник, участковый дядя Саша, когда у нас под дверью собралось человек тридцать и все требовали официального разрешения спалить супермаркет, — какой идиот в таком месте, как наше, ставит зеркальный фасад? Вопрос риторический. Идиота мы знаем, сами ему разрешения выписывали.

А дело было вот в чем. Примерно через месяц после того как магазин торжественно открылся, один из местных — плотник дядя Миша — поздней ночью шел домой из гостей на автопилоте и совсем забыл, что недавно на его привычном маршруте возник этот самый магазин. Лоб у дяди Миши очень прочный — он им гвозди забивает, когда до молотка дотянуться не может. В общем, при столкновении одно из стекол пошло паутиной трещин, а дядя Миша просто изменил маршрут, пробив на ходу еще и старый соседский частокол.

Следующим утром деревню разбудил не крик петуха, а визг тети Даши, решившей засунуть иголку в оконную раму соперницы, к которой повадился ходить ее муж. В общем, проходя мимо магазина, увидела тетя Даша свое отражение в разбитом зеркале и облучилась проклятием на целых семь лет. На крик сбежалось полдеревни, а дальше всё и так понятно. Проклятие активировалось мгновенно — словно менеджер банка, получивший свежую базу данных из налоговой. В Безрадном стало еще чуточку безраднее.

Ни разу на моей памяти у нас с дядей Сашей не было столько работы за столь короткий срок. На следующий день нас подняли ни свет ни заря.

— Помогите, муж меня убить хочет! — барабанила в дверь нашего участка Аллочка — молодая учительница из недавно построенной сельской школы. Хорошая девушка. Я бы и сам не прочь ее на чай с кальянчиком позвать, если бы не замужем была, да вот только кто успел, как говорится.

— Разберемся, — зевнул дядя Саша, запуская ее внутрь. Мы с ним прошлой ночью засиделись с другим делом, связанным с ночным топотом, да так и уснули на работе.

Оживив заварку кипятком, дядя Саша протянул Аллочке чай, а нам заварил крепкий кофе, способный запустить даже давно истлевшее сердце.

— Рассказывай, — кивнул он Аллочке, и та поведала о событиях этого утра.

— Я, как обычно, готовила Сереже завтрак. Ну все, как он любит: яйца всмятку, хлеб подогрела, помидорчики тоненько нарезала, колбаску пожарила. Ставлю на стол потихоньку, кофе в кружку наливаю, а параллельно болтаю с ним об этом магазине, что вчера всех переполошил. Смеемся. Мы люди несуеверные, проклятий не боимся. А тут он глаза поднял на меня и замолк на полуслове. Я никак не пойму, в чем дело. Стою смотрю на него, улыбаюсь как дура. Вроде ничего не сказала поперек, а он как давай на меня орать, что я его в воровстве обвиняю, что специально молчала все эти годы, а оказывается, всё знала… — слезы потекли из Аллочкиных глаз, крупные, размером с косточку от вишни. — Стол перевернул. Занавески в кофе перепачкал. Кричит, что еду, наверное, отравила и что он тоже не пальцем деланный, может и зашибить. Я даже обуться не успела — сразу к вам.

Мы только сейчас с дядей Сашей увидели, что училка к нам босиком заявилась.

— А в чем, собственно, он вас обвиняет? — спросил дядя Саша, морщась от кофе. — О каком воровстве речь?

— Да если б я знала! — вскинула руки Аллочка. — Пять лет женаты, вроде и воровать друг у друга нечего. Ну бывает, он там мой пинцет на работу утащит, так я же и не против. Пару раз про эпиляцию пошутила, но он вроде не обижался. А тут как будто я ему в душу ведро компоста вывалила.

— Угу… — кивнул угрюмо дядя Саша. — Ладно, посиди-ка пока у нас, попробуем с ним поговорить.

Не успели мы выйти со двора, как нас перехватил другой пострадавший. Председатель Гуськов предстал перед нами практически лысым, хотя еще вчера сидел у нас в участке и без конца проводил расческой по своей пышной, крашеной в рыжий шевелюре. Встретил он нас на лестнице, где собирался с духом, чтобы войти.

— Я, — начал он громко, но как-то неуверенно, — имею право на защиту. Мы, — уже более торжественно продолжил он, — правовое и светское государство. У нас принято разбираться в деталях, интересоваться мотивами, искать точки зрения… — он машинально потянулся рукой к остаткам волос, но не смог ухватиться. — Каждый может оступиться, знаете ли. Некоторые и два, и три, и десять раз. Так уж устроена жизнь — сплошь ямы соблазнов, куда ступают наши ноги. Я не один пользовался положением. Вы, уверен, тоже не пренебрегаете этим.

Он пытался в чем-то оправдаться и заодно обвинить нас с товарищем лейтенантом, но почему-то отводил глаза. Руки его без конца искали, за что зацепиться на макушке, но всё тщетно.

— Разберемся, а пока идите посидите и подумайте над формой подачи, — затолкал его в участок дядя Саша и запер дверь на ключ.

Выйдя за ворота, мы увидели, как десятки деревенских покидают свои дома, и как возвращаются из леса с лукошками или идут с речки в нашу сторону, неся в руках удочки и спиннинги. Одни смотрят прямо на нас с надеждой, другие почему-то еле передвигают ноги, глядя на носы собственных ботинок.

Дядя Саша быстро пробежался взглядом по всем и, заметив того, в ком был уверен больше всего, схватил за шкирку и повел к нам в баню, где закрыл дверь на засов и устроил допрос с пристрастием. Доверенным лицом оказался бухгалтер Тимофей Смирнов: щуплый пыльный мужичок в больших очках и старом драповом костюмчике. Он переехал в нашу деревню в девяностые, спасаясь от бандитов, которым вел черную бухгалтерию.

— Тимофей, что происходит? — спросил дядя Саша. — Почему все такие странные? И ты чего такой чудной? В глаза смотри!

— Не могу, АлексанМитрич, прошу, не заставляйте. Я не знаю, что происходит, но, когда кому в глаза загляну, сразу вижу всё…

— А точнее?

— Всё, что что у меня в душе. Гадость, что меня изнутри гложет, понимаете?

— Не понимаем, — ответил я за начальника.

— Я и сам знаю, что дел натворил в свое время. Прекрасно помню об этом, и незачем старые раны вскрывать. А тут утром зашел на почту, заглянул в глаза тете Кате, так там прям отражение всех моих черных дел и мыслей. Я даже не думал, что я такой мерзкий, понимаете?

— Не понимаем, — снова строго заметил я, но начальник на меня шикнул, чтобы не мешал.

— Скажи, а ты вчера случайно к магазину не ходил, когда зеркальная стена попортилась? — спросил дядя Саша.

— Ходил, — заерзал Тимофей на лавке, — я же рядом живу. А утром эта как завизжит, я сперва подумал, что бандюганы приехали и пытают кого.

— А в зеркало треснутое смотрел?

— Не помню. Может, и смотрел… — бухгалтер умолк, копаясь в собственных мыслях. — Наверное, глянул разок.

— Всё ясно. Свободен.

Дядя Саша открыл дверь бани, и мы втроем вышли на улицу, где нас уже ждала толпа.

— Помогите! — молили люди. — Жить тошно стало!

— Ничего не обещаю, — сказал дядя Саша. — Будем думать, — он наклонился ко мне и сказал на ухо: — Следи, чтобы магазин не спалили, мне нужно сходить за консультацией.

— А если начнется штурм, стрелять на поражение? — испугался я поставленной задачи.

— Угрожай общественными работами. У нас тут больше чем проклятий боятся лишний раз лопатой или веником махнуть, — сказала дядя Саша и, как обычно, ушел в неизвестном направлении.

***

Вернулся он за полночь, когда люди уже разбрелись по своим домам. Я к тому времени отбил три крестовых похода на мелкий бизнес и валился с ног.

— Идем в лес, — сказал дядя Саша. — И председателя тоже захватим.

— В лес? А что там? — не понимал я.

— Не что, а кто. Игумен. Он нам поможет.

***

Председатель к тому времени выдернул остатки волос. В этом ему помог пинцет Аллочки, который она зачем-то постоянно носит с собой. Гуськов уже был готов на что угодно, лишь бы больше никогда не видеть свое истинное отражение в чужих глазах. Сорок лет он подавлял совесть внутри себя, и сейчас она сорвалась с цепи и была готова сожрать председателя изнутри.

— А куда идти? — спросил я у дяди Саши, когда мы вошли в чащу.

— Понятия не имею. У нас компас с собой для этого, — толкнул он вперед хнычущего Гуськова.

Поначалу я не понял, в чем задумка: председатель просто шел, неуклюже переступая через коренья и поваленные стволы деревьев, бубня себе под нос какие-то неразборчивые оправдания. Его мотало из стороны в сторону, но внезапно его взгляд задержался на чем-то, и он вскрикнул.

— Ай! Прошу, не надо! Ну да, я рабочий трактор списал, а сам его продал, а на вырученные деньги крышу у себя заменил и веранду построил, но кто без греха? Кто, я вас спрашиваю? — взывал он к пустоте.

— С кем это он? — спросил я.

— С совестью своей. Верно идем, — ответил дядя Саша и толкнул председателя в спину, запретив тому опускать взгляд.

Лишь когда мы проходили мимо одного из деревьев, я случайно выхватил лучом фонаря два глаза, вырезанных на стволе ножом. Потом эти глаза встречались нам через каждые метров двадцать, председатель вскрикивал и начинал оправдываться, кричать, что он не хотел, что так получилось, или просто громко всхлипывал.

Так мы шли в течение часа, петляя между деревьями, пока не вышли к какой-то каменной часовне. Крыша частично обвалилась, почти все окна были без стекол и даже без рам, деревянные ступени на входе поросли мхом и наверняка сгнили, в звоннице отсутствовал колокол.

— Пришли, — сказал дядя Саша.

— Я туда не пойду! — замотал головой председатель, глядя на вход в часовню.

— Либо туда, либо под суд. Ты тут столько всего по пути уже наговорил, что я тебя могу на три пожизненных закрыть, — строго сказал дядя Саша, и Гуськов, обливаясь слезами, двинулся к двери.

Внутри было темно и холодно. Лишь в одном из углов мерцала маленькая лампадка, едва освещая невысокую статую. Только подойдя ближе, я понял, что это не статуя, а человек в рясе, сидевший на табурете. Лицо его было серым и всё в морщинах. Оно напоминало камень, из которого была сложена часовня. Седые волосы были спрятаны под капюшоном, а глаза закрывала широкая повязка.

— Знакомьтесь, игумен Филипп, — представил нам хранителя часовни дядя Саша.

— Он что, слепой? — спросил председатель, взглянув на повязку и потянувшись к ней пальцами.

— Тебя-то я насквозь вижу, — разомкнул свои тонкие губы игумен, и Гуськов вскрикнул от испуга. — Готов исповедаться? — спросил игумен, и голос его разлетелся по часовне тяжелым эхом.

— А поможет от проклятия избавиться? — дрожа как осенний лист спросил Гуськов.

— Только если ты искренен будешь. А я, поверь, вижу, когда человек врет, — сказал игумен, и у меня внутри всё завибрировало от этих слов. Душа как будто обрела тяжесть, и мне тоже безумно захотелось сбросить лишний груз.

— Буду! — пообещал Гуськов. — Буду искренен.

— Хорошо. А вы, дети мои, сходите пока на озеро, да наберите воды в ведра, — попросил нас Филипп.

Мы послушно вышли. Оказалось, что часовня стояла прямо на берегу озерца, которое я в темноте принял за огромную темную поляну — уж больно гладкой была вода и при этом ничего не отражала, словно впитывала в себя и небо, и луну, и лес.

Набрав воды, мы дядей Сашей решили перекурить.

— А он правда слепой? — спросил я.

— У него глаза повсюду, — затягиваясь, сказал шеф, — и видит он так глубоко, что даже служители церкви его боялись и изгнали, чтобы он их не стыдил.

— А давно это было?

Дядя Саша пожал плечами:

— До революции.

Председатель раскаивался почти до самого рассвета.

— У этого человека столько камней на душе было, что еще на одну часовню хватит, — сказал игумен, когда они оба вышли на улицу. — Пусть полностью в озеро войдет. Это святое место. Вода в себя возьмет всю боль и впитает проклятие. Да и не проклятие это, а спасение твое, — сказал он Гуськову и дал праведного пинка для ускорения. — И много таких? — спросил игумен у нас.

— Половина деревни.

— Хорошо, — кивнул он, — очень хорошо. Давно пора почиститься. А вы чего? — спросил он, повернув голову в мою сторону. Я чувствовал, как его скрытый взгляд проникает мне прямо в сердце.

— Мы тоже, — ответил за меня дядя Саша, и я согласно кивнул.

Гуськов тем временем уже сплавал на середину озера, вернулся обратно и теперь выходил из воды, довольно кряхтя. Он подошел к нам, улыбаясь как новорожденный. Его мокрое, пухлое тело парило, а глаза блестели словно два фонаря.

— Отпустило! — радостно воскликнул он, заглядывая нам с дядей Сашей по очереди в глаза. — Больше ничего не вижу! Никаких мерзостей.

— Потому что все мерзости из тебя вышли. И не вздумай новые копить. В следующий раз раскаянием не отделаешься, — строго сказал игумен, и улыбка председателя сменилась серьезным выражением.

Часовню мы покинули, когда у всех троих на душе было легко, а теплое утреннее солнышко играло на наших мокрых лицах. Вернулись мы следующей ночью и уже с другими пострадавшими. Полностью от проклятия удалось избавиться только через неделю. Слишком много всего копили у себя в душах жители деревни: измены, зависть, злоба. Муж Аллочки, оказывается, украл у будущей тещи деньги, которые та откладывала супругу на операцию еще до свадьбы дочери. А когда тот не дожил до нее, Аллочкин жених всё стащил и купил машину, никому ничего не сказав и придумав какую-то историю про огромную премию. Глупо это всё было. Теща и так бы им деньги отдала. Вот проклятие и напомнило ему о делах его. Бухгалтер после побега от бандитов продолжил в Безрадном свои делишки и прикрывал председателя. Потому нервничал так и защиты искал. Ну а про тетю Дашу вы уже знаете. Она мужа ревновала. Кстати, не напрасно.

Для профилактики к игумену пришла вся деревня. У каждого нашлось в чем покаяться. Кроме плотника дяди Миши. Не зря у того лоб был крепким. Праведным тот лоб был. Он и забор соседу починил, и за разбитое зеркало деньги вернул без лишних просьб.

А что до магазина, так он остался. Владелец только сменился. Не захотел пришлый бизнесмен душу очищать. Председатель выкупил его бизнес, а половину выручки еще несколько лет жертвовал на возвращение долгов и восстановление часовни. Правда, когда ее восстановили, она куда-то пропала вместе с озером. Видимо, чтобы возникнуть вновь, когда на наше Безрадное спустится очередное проклятие.

Александр Райн

тут подписаться на канал в телеграм

тут список городов и ближайших литературных концертов🎭 На очереди Череповец, Ярославль, Вологда, Кострома, Петрозаводск, Тула, Ростов и другие...

Полчаса выгребал, раскладывал. Вспотел, понял, что герметик в баллоне уже засох, поехал в сантехнический. «Все, — думаю, — больше никаких дел. Только релакс. Загермечу — и на этом все».

Почитал инструкцию. Понял, что надо снять старый слой герметика и обезжирить поверхность. Думаете, у меня не было обезжиривателя? Ха! Был! От старых хозяев остался, а вот перчаток не было… Побежал в «Пятерочку».

Еле волочу ноги обратно. Загерметил, сложил все в пакет, затолкал под ванну, а там все это рассыпалось, обезжириватель пролился, воняет. Надо бы порядок навести. Плюнул, решил, на потом оставлю. Начинаю мыть ванну. Пришла кошка. Смотрит с подозрением — видать, не верит в успех операции.

Отмыл ванну, смотрю, а на стене налет желтый. Понимаю, что давно не мыли. Вроде и на потом оставить можно, но ведь он же мне покоя не даст, бесить будет, а я ванну для чего принять решил? Чтобы покоем обзавестись. Принес с кухни средство для мытья, начал оттирать. От запаха хлорки кошку начало плющить. Бегает по ванной, беснуется, забавно так. Забыл про все, с кошкой поиграл полчасика. Вспомнил, зачем пришел. Вставляю пробку, открываю воду, начинаю работать по рецепту: столовая ложка соли, три ложки масла, пенка…

Нашел у жены какие-то благовония. Зажег, чтобы перебить запах обезжиривателя. Разделся, включил музыку на телефоне, залез в ванну и наконец расслабился. Вода приятно шумит, пенка поднимается, как стаут в холодном бокале, благовония воняют. А не должны ведь. Должны благовонить. Встаю, тушу, возвращаюсь. Пришла кошка, забралась на край ванны, смотрит на меня с завистью.

Тут телефон зазвонил. А я его специально ведь подальше убрал, чтобы не намочить. Обещаю себе, что брать не буду. Терплю. Сдаюсь — вдруг мама звонит, а от мамы трубку брать надо.

— Алло, здравствуйте, недавно вы открыли расчетный счет в…

— Сволочи! Я кран недавно открыл, дайте мне успокоиться!!!

Лежу. Кран уже выключен, только капельки еле слышно разбиваются о пенку. Минуту полежал. Две. Как-то некомфортно с непривычки: душно, вода тяжелая, кошка бесит своим взглядом. Терплю.

Музыка переменилась, бесячая какая-то дребедень началась. Встал, переключил. Смотрю, пол после меня весь сырой. Взял швабру, начал собирать воду. Смотрю на ванну: на пенку, на пар и понимаю, что не хочу туда больше, вот хоть убей. Спустил воду, помылся в душе и совершенно изможденный рухнул спать. Больше я ванну принимать не буду.

Александр Райн

тут подписаться на канал в телеграм

тут список городов и ближайших литературных концертов🎭 На очереди Череповец, Ярославль, Вологда, Кострома, Петрозаводск, Тула, Ростов и другие...

Этих низкоквалифицированных и низкобюджетных работяг наняли для возведения КПП будущего завода, что прорастал посреди поля. Из развлечений на стройке был только душ, домино и водка, причем все это в жутко ограниченном количестве. Поэтому каждые выходные вся стройка доставала бритвы, расчески, женильные брюки, затем прыгала в свои «Нивы», уазики и КамАЗы и осаждала ближайший поселок, где на последнем издыхании работал караоке-бар с очень странным названием «Нойшванштайн». Если бы не завод и его строители, клуб давно бы уже поглотил очередной пункт выдачи заказов. А так он держался на плаву — деньги у строителей водились.

Жора работал в бригаде уже месяц, и его еще ни разу не взяли с собой, оставляя прибираться в бытовке за какие-то надуманные провинности. Все дело было в маленьком росте Жоры. Про таких говорят: метр с кепкой. Вдобавок юное не по годам лицо, на котором не росло ничего, кроме прыщей, на корню рубило всякий авторитет среди коллег.

— Можно подумать, это меня пьяного краном с лесов снимали. Или это я продал шесть поддонов кирпичей сторожу… — ворчал Золотов, распахивая окна вагончика, чтобы хоть немного выветрить токсичный смрад. Но проще было обнести все это свинцовым забором или взорвать.

Проветрив вагончик, он заварил чай, плюхнулся на скамейку и включил радио. Глядя, как по стеклу бьет дождь, Жора предался тоскливым размышлениям о своей судьбе, как вдруг за дверью послышался громкий топот. Кто-то отбивал грязь с ботинок. Через секунду внутренность бытовки озарила счастливая и совершенно беззаботная улыбка неизвестного гостя.

— Мир вашему дому, святейшие особы! — мужчина принес с собой опасный оптимизм и грязь на одежде.

— Каменщики, — поправил его Жора, глядя, как быстро пачкаются только что вымытые полы.

— Еще лучше! — обрадовался гость. — Deus Meumque Jus!

— Чего? — не понял Золотов.

— Бог и мое нравственное право, — поклонился гость, — девиз вольных каменщиков. Я же к масонам попал?

Жора не знал, что сказать, но тут мужчина сам разрядил обстановку.

— Ладно, шучу я. Меня Федей Крестным звать, — протянул он руку Золотову. — Влачу свое существование неподалеку, — он показал куда-то рукой. — Я за солидолом зашел. Есть немного? Или масла какого. Ворота совсем закисли на гараже, а у меня там вся снедь хранится: картошка, моркошка в погребе. Выручите человека, а я вам услугу окажу.

Жора окинул взглядом скудные внутренности своего пристанища и, вспомнив про масло для генератора, отлил мужчине немного в пустую бутылку. Хотя и знал, что от бригадира за такое может влететь.

— Вот спасибо, добрый джентльмен! А чего один в такой прекрасный вечер?

— Остальные в караоке уехали.

Отвернувшись к окну, Жора отпил чаю из кружки, а затем предложил гостю присоединиться. Тот не отказался.

— А ты чего же не поехал? Или петь не любишь?

Петь Золотов любил. До того как податься в строители, он был участником хора мальчиков, а еще — лучшим голосом Усть-Бабаевска 2006 года. Про него говорили: голос — как у диснеевской принцессы. Танцевал опять же профессионально: хип-хоп, свинг, бачата, нижний брейк. В Усть-Бабаевске до сих пор уверены, что это Золотов придумал лунную походку и снимался в клипах NSYNC. Вот только этим на жизнь в Усть-Бабаевске не заработать, а когда оба родителя крепко сидят на портвейне, то выхода два: либо присоединяться к семейному делу и достигать высот, либо идти и работать. Жора выбрал второе.

— В машине места не хватило, — соврал Золотов, не желая позориться.

На самом деле утром Мачеховы умудрились затащить в «буханку» раскладной диван. А вот Золотову запретили ехать даже на крыше.

— А-а-а-а, понимаю, — мужчина откусил от сушки, предложенной Жорой, и внимательно оглядел бытовку. — Хочешь, я тебе помогу попасть на бал?

— На бал? — не понял Жора.

— В караоке-бар, — прочавкал мужчина, давясь крошками. — А то смотрю, прозябаешь ты тут один-одинешенек. А парень вроде неплохой. Вон как убрался хорошо и пакетированный чай умело заварил. Я такой вкусный никогда не пил.

— Это с мелиссой, — грустно улыбнулся Золотов. — А у вас что, машина есть? Я пешком через поле не доберусь, там вся земля раскисла. Да и смысла, в общем-то, нет, — махнул он рукой. — Честно говоря, мне идти не в чем: вся одежда в земле и растворе. Жду, когда зарплату первую дадут, чтобы хоть штаны купить выходные.

— За это не беспокойся. Штаны мы тебе найдем и машину тоже. А вот с ботинками беда… — Крестный посмотрел на размер Жориных ног. — У меня у жены пятка больше, чем твои сапоги. Хотя в клубе все равно темно, да и кто там смотреть будет?

Жора кивнул в ответ, но без энтузиазма. Он не верил, что сегодняшний вечер чем-то будет отличаться от всех предыдущих, да и в клуб ему нельзя. Мачехов поднимет вой, если он там окажется вопреки его приказу.

— Мы тебя так нарядим, намоем и причешем, что мама родная не узнает, — словно услышав его мысли, сказал вдруг Крестный.

Жора промолчал о том, что мать его и так не узнает, но вот что-то в голосе этого незнакомца вселяло надежду.

Крестный допил чай одним глотком, крякнул от удовольствия и стремительно выбежал из вагончика. Жора выскочил следом, чтобы проводить гостя взглядом и понять, где тот живет, — ведь в радиусе пяти километров не было ни единого дома — но никого не увидел. Только двое сварщиков шли в обнимку вдалеке и пели невпопад про атамана.

Вернувшись в вагончик, Жора мгновенно забыл про пустую болтовню и, убрав со стола, решил укладываться спать. Он уже было закрыл глаза, как вдруг в окно ударил яркий свет и послышался звук хлопающих автомобильных дверей.

«Неужели Мачеховы вернулись?» — подумал Жора, но тут услышал уже знакомый стук ботинок за дверью. Федя вошел в вагончик еще более радостный, чем час назад. В руках у него был какой-то мешок, за спиной его стоял хмурый молчаливый дедушка в форменной куртке скорой помощи.

— Знакомьтесь, Крысин Сергей Геннадьевич. Ваш кучер на сегодня, — показал Федя на дедушку, и тот молча поклонился. — Бывший водитель «скоряка». На пенсию их списали вместе с автомобилем. С тех самых пор они поддерживают жизнь друг в друге и не дают скатиться в пучину уныния. — Дед снова поклонился. — Правда, у вас времени только до полуночи. Сергей Геннадьевич привык отмечать новые сутки и не будет вас ждать, чтобы начать. Лучше приходите вовремя, а то он превратится в натуральный кабачок. А машина слушается только его.

Жора кивнул, слушая эти указания.

— Теперь насчет твоего лука…

— Моего лука? — не понял Жора.

— Образ, стиль, имидж. Ну что ты в самом деле! Как из пещеры, — закатил глаза Крестный. — Давай, снимай свои закостеневшие обноски, высмаркивайся и вычищай из ушей раствор, будем тебя наряжать, брить, марафетить. Шмотки я тебе принес своего сына, он каждые полгода привозит мне из столицы пакет того, что из моды вышло. Я по своим раздаю. У нас уже все в поселке с одного взгляда Кельвина Кляйна от Томми Хилфигера отличают.

— С-с-спасибо, но это как-то все очень внезапно… Я не готов, я не могу, я не… — Жора пытался отказаться от навалившейся помощи, но Федя и Сергей Геннадьевич нереально быстро меняли на нем наряды, словно на кукле.

— Огонь! — резюмировал Крестный, когда верх и низ Золотова обрели гармонию. — Теперь волосы, ногти и парфюм!

После этой команды Золотова силой усадили на перевернутое ведро, в руках водителя мелькнули ножницы и машинка для стрижки. Жора хотел вырваться, но ему дали подзатыльник и велели не рыпаться.

— Сергей Геннадьевич овец содержит, ему остричь человека — как два пальца...

— Что два пальца? — испуганно переспросил Жора, но ему больше не отвечали.

Все происходило слишком быстро. Через пятнадцать минут Золотова подвели к треснутому зеркалу и показали отражение. Из мутного стекла на него смотрел совершенно незнакомый человек. Про таких на стройке говорили: пижон.

— Всё, мчите! И помни, в двенадцать волшебство раскодируется — и аля-улю! — выталкивал их из вагончика Федя.

— Стойте! Один вопрос: почему Крестный? Это фамилия? — спросил Жора, забираясь в старую «газель».

— Это название моей фирмы — ООО «Крестный Федь», — сказал Федя и скомандовал: — Поехали!

***

В клубе и перед ним скопилась толпа. Жора узнавал ребят со стройки. Вот в кругу стоят сварщики, попивая «Апероль-шприц» из алюминиевых банок, за столами пыхтят кальяном плотники. Маляры и штукатуры выясняют отношения на улице. На сцене рвет голосовые связки один из Мачеховых — тот, что покрупнее и поглупее. А вот его — Золотова — никто не узнавал. Судя по всему, строители думали, что он либо внук кого-то из местных, либо залетный турист. Заказав себе кофе, Жора протиснулся к диджею — дородной женщине в джинсах и домашнем халате, которая сидела за ноутбуком и включала караоке.

— Можно я песню закажу? — вежливо прокричал Жора.

— Пятьдесят рублей, — не повернув головы, пробасила дама.

Жора сгреб все, что было у него в карманах, и протянул тетке.

— Ты у перехода, что ли, побирался ради своего выступления? — цокнула диджей. — Какую песню поставить?

В этот самый момент в клуб зашли две молодые девицы, явно не здешнего производства. Выглядели они как два «Порше», заехавшие на ремонт в железный гараж, и морщили аккуратные носики, глядя на творящийся вокруг хаос. Кое-как пробравшись к единственному чистому столику, девушки стали ждать официанта, но тот уже полчаса раздувал угли в кальяне плотников, которые то и дело его тушили смеха ради.

Наконец Мачехов «добил» несчастного коня есаула, и на сцену вышел Жора Золотов, которого по-прежнему никто не узнавал. Софиты, микрофон, зрители… Прекрасное и знакомое чувство овладело Золотовым. В колонках заиграла музыка, и он запел чистым высоким голосом, потрясшим всех вокруг:

Хоть поверьте, хоть проверьте,

Но вчера приснилось мне,

Будто принц за мной примчался

На серебряном коне…

Это было одновременно странно и волшебно. Весь клуб затих, слушая, как взрослый мужик, пусть и с детским лицом, одетый в стильную одежду и грязные кирзовые сапоги, безумно красиво поет песню из старого мультфильма. Жора мастерски имитировал женский голос и еще умудрялся пританцовывать.

Как только он закончил, зал взорвался аплодисментами. Это было так хорошо, что Жоре даже никто не захотел набить морду. Нужно было срочно повторить успех, но место у микрофона уже выкупили другие желающие, и Золотова скинули со сцены, где его и подобрала одна из девушек-«порше».

— Слава богу, хоть один трезвый и приличный человек, — ухватилась она за руку Золотова и потащила знакомиться к себе за столик. Она просила составить им с подругой компанию, чтобы остальные мужики оставили их в покое, а еще смотрела на Жору с таким аппетитом, с каким обычно смотрят только влюбленные.

— Я бы с радостью, но мне бежать надо, — извинялся Жора, глядя на часы. До полуночи оставалось всего пять минут, а Сергей Геннадьевич, судя по словам Крестного, был очень пунктуальным алкоголиком.

— Тогда можете хотя бы подарить мне один танец? — спросила девушка, представившаяся Розой.

— С радостью! — согласился Жора, и они, обнявшись, начали кружить под очень плохое исполнение группы «Белый орел».

— От вас пахнет как от моего папы: работой, кофе и бергамотом, — прошептала Роза, прижав макушку Золотова к своему носу. — Мы еще увидимся?

— Я бы этого хотел, — смущенный таким неожиданным вниманием, ответил Жора, чей нос упирался в пышные «подушки безопасности»

Тут на его телефоне заиграл будильник, оповещая о том, что время вышло.

— Мне пора! — крикнул Жора и побежал к выходу.

По пути кто-то из кровельщиков случайно наступил ему на ногу, и Золотов полетел вперед кубарем, потеряв при этом сапог. Но времени искать его в темноте не было. Надо было спешить.

Крысин уже отвинтил крышку от бутылки и собирался с размахом встретить новые сутки, когда в машину влетел Жора и, отобрав пойло, скомандовал:

— Едем!

На следующий день все вернулось на круги своя. Жору никто не поблагодарил за уборку. Мачеховы весь день рассказывали про какого-то странного пижона, поющего как девка, но красиво, и еще про двух девиц, которые всем давали от ворот поворот и почему-то ходили с грязным сапогом по клубу, разыскивая его хозяина.

В обед на стройке начался какой-то кипиш. В вагончик ворвался Мачехов-старший и сказал, что приехали те самые девки из клуба с сапогом, которые разведали о том, что в караоке вчера были сплошь строители. И теперь эти пигалицы ищут хозяина обуви. Удивительно, но их пропустили на стройплощадку — видимо, кто-то из них был со связями. Уже шесть вагончиков обошли, но пока безрезультатно, потому что размер у сапога дамский.

Наконец до всех дошло, кто вчера уклонился от прямого приказа и будет лишен аванса. Но и этого было мало. Золотова хотели не просто лишить денег, но и заменить им бетономешалку до самого конца строительства. Ему уже зачитывали приговор, когда в дверь постучались и на пороге возникли те самые молодые особы с сапогом.

— Это он! — засияла улыбка на лице Розы. — Мой Жорушка!

— Да, это я! — улыбнулся кривыми зубами Мачехов-младший, надеявшийся непонятно на что, и тут же получивший сапогом по рукам, когда протянул их к девушкам.

— Отдыхай, умник, — резко осадила его подруга Розы и, обратившись к Золотову, сказала: — Пойдем, солнце, разговор есть.

Золотов покидал вагончик под пристальными и бешеными взглядами своей бригады. Его обязательно разорвали бы на части по возвращении. Но он не вернулся. Девушки забрали его с собой. Насовсем. Та, что звалась Розой и танцевала с ним в клубе, оказалась дочкой весьма влиятельной женщины, скупающей землю в разных частях страны под строительство гостинично-развлекательных комплексов. Девушки и правда приехали на «Порше» в этот поселок, но не нашли его интересным из-за близости к строящемуся заводу. А вот Золотов им приглянулся. Роза давно искала для замужества простого работящего паренька, способного интересоваться не только деньгами, но и искусством. А тут Жора со своим вокалом и образом стильного каменщика: простой, интеллигентный, трезвый и работящий. Не то что столичные пижоны, которыми перенасыщен рынок. В общем, уехал Жора в новую жизнь.

А что до Феди Крестного, так это его фирма значилась на всех документах в графе «Заказчик». Нравилось ему время от времени заходить на стройку и общаться с людьми, чтобы узнать, кто строит его будущий завод. А если человек оказывался порядочным и добрым, Крестный придумывал, как и чем ему помочь. Хотя, конечно, помощь деньгами была бы куда практичнее. Но  Федор Петрович Крестный не любил банальных решений, а вот чудить обожал.

Александр Райн

тут подписаться на канал в телеграм

тут список городов и ближайших литературных концертов🎭 На очереди Череповец, Ярославль, Вологда, Тула, Ростов и другие...