Мир Безупречной Логики встретил меня тишиной.

Не пустой тишиной, как в моей библиотеке утром. Не напряжённой, как перед грозой. Это была тишина упорядоченная. Тишина, в которой каждый звук занимал своё строго отведённое место и не смел выбиваться из общей гармонии.

Я стоял на идеально ровной площади, вымощенной светло-серым мрамором. Плиты были одинакового размера — я знал это, даже не измеряя, просто чувствовал. Швы между ними образовывали безупречную сетку. Ни одна плита не выступала, не проседала, не отличалась оттенком — все были одного и того же холодного светло-светло-серого тона.

Небо над головой было серым. Не просто серым — серо-синим, градиентом от более светлого у горизонта до более тёмного в зените. Ни облачка. Солнце висело под углом ровно сорок пять градусов к горизонту, но само солнце было лишь более ярким пятном серости, отбрасывая тени предсказуемой длины и густоты.

Воздух был комнатной температуры. Двадцать два градуса Цельсия. Ни холоднее, ни теплее. Влажность — пятьдесят процентов. Идеально.

Вокруг площади возвышались здания.

Они были... правильными. Геометрически безупречными. Прямые углы, симметричные фасады, окна одинакового размера, расположенные на равном расстоянии друг от друга. Все здания были выполнены в оттенках холодного серого — от почти белого до глубокого антрацитового. Колонны были строго вертикальны. Карнизы — строго горизонтальны. Всё было выверено, рассчитано, логично.

Красиво? Не уверен. Скорее — совершенно. Но в этом совершенстве было что-то... холодное. Как старая выцветшая фотография. Как мир, лишённый эмоций.

Я сделал шаг вперёд. Звук каблука по мрамору прозвучал чётко, ясно, с предсказуемым эхом, которое длилось ровно 1,3 секунды.

— Добро пожаловать в Мир Безупречной Логики, — раздался голос.

Я обернулся.

Передо мной стоял... человек? Антропоморфное существо в любом случае. Высокое, худощавое, в строгом сером костюме — среднего нейтрального серого оттенка, без единого отклонения в тоне. Лицо было гладким, симметричным, с правильными чертами, кожа цвета светлой золы. Волосы зачёсаны назад без единого выбившегося волоска, тёмно-серые, почти графитовые. Глаза серые, спокойные, оценивающие — цвета утреннего тумана.

На груди значок из матового металла серебристо-серого оттенка с надписью серо-черными буквами: «Профессор Силлогизм. Академия Причин и Следствий. Отдел Приёма Гостей.»

— Я Реджинальд Фоксворт Третий, — представился я, протягивая лапу. — Библиотекарь.

Профессор Силлогизм посмотрел на мою лапу, на меня, снова на лапу, потом пожал её ровно три раза.

— Рукопожатие зафиксировано, — сказал он деловито. — Приятно познакомиться, мистер Фоксворт. Ваше прибытие было зарегистрировано системой мониторинга межпространственных переходов ровно сорок две секунды назад. Вы здесь по делу?

— Да, — я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на странице с картой. — Мне нужно найти место истончения реальности. Разлом, через который...

— Фонтан, — перебил профессор. — Вы говорите о Фонтане.

— Фонтане?

— Следуйте за мной. — Он развернулся и зашагал по площади. — Я провожу вас. По пути объясню.

Я поспешил за ним.

Мы шли по идеально прямой улице. Здания по обеим сторонам были одинаковой высоты, выполненные в различных градациях серого — одно в более тёмных тонах графита, другое в светлых оттенках дымчатого. Фонари стояли на равном расстоянии, их металл был цвета потускневшего серебра. Даже деревья (да, здесь были деревья) росли в ровных рядах, их стволы пепельно-серые, листва — различных оттенков мышиного, от светлого до почти чёрного, подстриженная в форму идеальных сфер.

— Мир Безупречной Логики, — начал профессор Силлогизм, не оборачиваясь, — основан на принципе причинно-следственной связи. Каждое явление имеет причину. Каждая причина порождает следствие. Ничто не происходит случайно. Всё объяснимо. Всё предсказуемо. Всё логично.

— Звучит... упорядоченно, — осторожно сказал я.

— Это прекрасно, — в голосе профессора впервые прозвучала эмоция. Гордость. — Мы не знаем хаоса. Не знаем случайностей. Не знаем...

Он замолчал.

— Чего вы не знаете? — подтолкнул я.

— Алогичности, — выдохнул он, и в голосе была боль. — Мы не знали. До недавнего времени.

Мы свернули за угол.

И я увидел это.

В центре просторной площади, окружённой зданиями Академии Причин и Следствий (высокие серые стены цвета грозового неба), зияла дыра.

Не трещина. Не разлом. Дыра. Идеально круглая, около трёх метров в диаметре, словно кто-то вырезал кусок реальности гигантским сверлом.

И из этой дыры, с силой гейзера, бил фонтан сгущённого молока.

Я остановился, уставившись.

Густое, непрозрачное, серо-белое сгущённое молоко взмывало вверх на добрых пять метров, затем падало вниз, разбрызгиваясь по краям дыры. Воздух пах приторной сладостью. Лужа молока цвета разбавленного пепла растекалась по светло-серому мрамору, пачкая его липкой массой чуть более тёмного оттенка.

Вокруг дыры стояла группа людей (или существ — в серых костюмах различных оттенков все выглядели почти одинаково, различаясь лишь градацией тона). Они что-то измеряли, записывали, спорили, указывали на фонтан.

— Что... — начал я.

— Фонтан, — повторил профессор Силлогизм с таким отчаянием, какое я редко слышал. — Он появился три дня назад. Мы не знаем почему. Мы не знаем как. Мы не можем объяснить.

— А сгущённое молоко...

— Мы пытались, — он сжал кулаки. — Боже, как мы пытались. Мы выдвинули сто сорок семь гипотез. Провели тысячу двести восемьдесят три эксперимента. Построили шестнадцать математических моделей.

Он указал на группу у дыры:

— Вон профессор Дедукция утверждает, что это результат смещения тектонических пластов реальности, которое создало разрыв в континууме, через который просачивается материя из параллельного измерения, где молочные продукты являются базовым строительным материалом вселенной.

Один из учёных у дыры — высокий, в очках с серыми линзами — громко произнёс:

— ...следовательно, логически обоснованно, что фонтан состоит из сгущённого молока, потому что...

Фонтан хлюпнул.

И вместо молока из дыры забил густой джем.

Тёмно-серый, почти серо-чёрный джем с градиентом к более светлым оттенкам угольного на краях струи.

Профессор Дедукция замер на полуслове, побледнел (стал ещё более светло-серым, почти призрачным) и упал в обморок.

— Видите? — прошептал профессор Силлогизм. — Каждый раз, когда мы пытаемся логически объяснить фонтан, он меняется. Молоко, джем, виски, кошачий корм, расплавленное золото, снег, песок... Всё в различных оттенках серого, но всегда разное. Он издевается над логикой.

Я подошёл ближе к дыре, рассматривая её. Края были неровными, рваными, словно что-то прогрызло реальность. И сквозь эти края сочился... не джем уже. Теперь что-то серебристо-серое и сверкающее, переливающееся различными оттенками металлического блеска.

— Это истончение, — сказал я тихо. — Разрыв между мирами. Через него проникает Пожиратель Слов.

— Пожиратель... Слов? — профессор нахмурился. — Что за существо?

— Существо, которое крадёт язык, — объяснил я, не отрываясь от дыры. — Оно проникает через такие разломы, питается словами, оставляя за собой молчание. Вы заметили изменения? Люди начали забывать слова? Книги пустеют?

Профессор побледнел ещё больше, став цвета утреннего тумана:

— Да. В библиотеке Академии... некоторые тома. Страницы белеют. Мы думали, это чернила выцветают, но...

— Это не чернила, — я достал Книгу Будущих Подвигов, открыл на нужной странице. — Мне нужно залатать этот разлом. Закрыть дыру. Остановить истончение.

— Как? — профессор схватил меня за плечо. — Мы три дня пытаемся! Все наши методы бесполезны!

Я посмотрел на страницу. Текст мерцал, формируя новые строки:

«Разлом в Мире Безупречной Логики вызван избытком рациональности. Чтобы залатать, необходимо внести элемент иррационального творчества. Создайте инструмент, который соединяет логику и абсурд.»

Ниже появилась сноска мелким шрифтом:

«Рекомендуется: Швейная Машинка для Измерений. Ингредиенты: лучшие детали от худших изобретений. Место поиска: Музей Благородных Неудач, западное крыло Академии.»

Я перечитал дважды:

— Швейная машинка для измерений?

— Что? — профессор заглянул в книгу. — Это... это не имеет смысла. Швейные машинки шьют. Они не измеряют.

— Именно поэтому это сработает, — пробормотал я. — Логика вашего мира не может справиться с алогичностью. Нужен инструмент, который принимает парадокс.

— Но как...

— Музей Благородных Неудач, — я посмотрел на него. — Где это?

Профессор колебался, потом кивнул:

— Следуйте за мной.

* * *

Музей Благородных Неудач располагался в западном крыле Академии, в длинном зале с высокими потолками и рядами витрин.

Зал был выдержан в оттенках холодного серого — стены цвета старого пергамента, пол из полированного камня графитового оттенка, потолок серо-чёрный с серо-серебристыми балками. Витрины были сделаны из стекла с лёгким дымчатым оттенком.

Но не это бросалось в глаза.

Бросались в глаза изобретения.

Зал был заполнен ими. Сотни, тысячи механизмов, устройств, машин. Все они были выполнены в различных оттенках серого металла — от светлого серебристого до тёмного стального. Все они были созданы с безупречной логикой, математической точностью, инженерным совершенством.

И все они были совершенно бесполезны.

Профессор Силлогизм вёл меня вдоль витрин, останавливаясь у каждой:

— Часы Абсолютного Времени, — он указал на изящный хронометр в корпусе цвета потускневшего золота (здесь — светло-серого с лёгким металлическим блеском). — Показывают идеально точное время. Вечно. Безошибочно. Но только когда на них не смотрят. Стоит взглянуть — они останавливаются.

— Логично, — пробормотал я. — Наблюдение влияет на систему.

— Весы Эмоциональной Массы, — следующая витрина. Весы из тёмно-серого металла с чашами цвета облачного неба. — Измеряют вес чувств. Сожаление весит три килограмма. Радость — пятьсот грамм. Любовь — восемь килограммов и двести грамм. Очень точно. Совершенно бесполезно.

— Но детали качественные?

— Безупречные. Всё в музее сделано из лучших материалов. Провал был не в исполнении, а в концепции.

Мы прошли дальше. Я рассматривал экспонаты, пытаясь понять, что мне нужно.

Компас Оптимального Решения — указывал на самое логичное решение любой проблемы. Проблема в том, что самое логичное решение почти всегда было худшим в реальной жизни. Стрелка компаса была изящной, из намагниченного металла серебристо-серого оттенка, блестящая даже в тусклом свете.

Линейка Причинности — измеряла расстояние между причиной и следствием. В теории полезно. На практике показывала, что большинство следствий отстоят от причин на «бесконечность». Шкала была выгравирована на пластине цвета полированной стали с невероятной точностью.

Ножницы Силлогизма — разрезали любой аргумент пополам, показывая его слабые места. Отличный инструмент для философов. Ужасный для дружеских отношений. Лезвия были цвета тёмного графита, остры как бритва, металл высочайшего качества.

Молоток Очевидности — каждый удар делал вещи более очевидными. После трёх ударов любой предмет становился настолько очевидным, что переставал существовать. Рукоять из тёмно-серого дерева с текстурой, металлическая часть цвета старого железа.

Иголка Точности — шила с абсолютной точностью. Настолько точной, что нить проходила между молекулами ткани, не соединяя их. Иголка из закалённого металла светло-серого оттенка, тоньше волоса, блестящая.

Я остановился у последней витрины.

— Эта, — сказал я тихо.

Профессор посмотрел:

— Иголка Точности? Один из наших самых элегантных провалов. Теоретически совершенная. Практически бесполезная.

— Именно, — я достал блокнот, начал записывать. — Мне нужна эта иголка. И стрелка от компаса. И лезвия от ножниц. И шкала от линейки. И...

Я обернулся, осматривая зал.

— И механизм от часов. И пружины от весов. И... — я увидел ещё одну витрину в углу, — что это?

Профессор проследил за моим взглядом:

— А, это. Катушка Бесконечной Нити. Производила нить, которая никогда не заканчивалась. Звучит полезно, но нить была сделана из чистой логики. Она могла соединить только утверждения, но не предметы.

Нить на катушке светилась слабым серебристым светом, переливаясь оттенками от почти белого до светло-серого.

— Идеально, — я записал. — Мне нужны все эти детали.

— Зачем? — профессор смотрел на меня с недоумением. — Что вы собираетесь...

— Швейную машинку для измерений, — ответил я просто. — Машину, которая шьёт разрывы в реальности, измеряя расстояние между логикой и абсурдом.

Тишина.

Потом профессор медленно кивнул:

— Это... это не имеет смысла.

— Именно поэтому это сработает.

* * *

Нам дали пустую мастерскую на верхнем этаже Академии.

Светлая комната с большими окнами, через которые проникал серо-синий свет, верстаком посередине из тёмно-серого дерева, инструментами на стенах — всё в оттенках холодного металлического серого. Профессор Силлогизм лично принёс все детали из музея, аккуратно разложив их на столе.

Я стоял, глядя на коллекцию механизмов, и внезапно почувствовал... растерянность.

Я библиотекарь. Я работаю со словами, книгами, текстами. Я не инженер. Не изобретатель. Я даже полку собрать могу только по подробной инструкции (и то с третьей попытки).

А теперь я должен был создать швейную машинку из деталей провальных изобретений.

— Проблема? — спросил профессор.

— Я не знаю, с чего начать, — признался я.

— Логически?

— Это не про логику, — я потёр переносицу. — Это про... творчество. Интуицию. Я должен почувствовать, как детали соединяются.

Профессор нахмурился:

— Чувствовать? Это ненаучно.

— Может быть, — я взял иголку Точности, покрутил в лапах. Металл был холодным, гладким, серебристо-серым. — Но создание чего-то нового — это всегда прыжок в неизвестность. Это не алгоритм. Это...

Я замолчал, глядя на иголку.

И вдруг подумал о книгах.

О том, как авторы создают их. Не по формуле. Не по правилам. Они берут слова — самые обычные слова, которые существуют тысячи лет — и соединяют их по-новому. Создают что-то, чего не было. Историю. Мир. Смысл.

Из старого — новое.

Из провалов — успех.

Из худшего — лучшее.

— Каждая из этих деталей, — сказал я медленно, вслух размышляя, — провалилась, потому что была слишком совершенна. Слишком точна. Слишком логична. Каждая пыталась быть абсолютной. А абсолюты... не работают в реальном мире.

Я взял стрелку компаса — серебристую, блестящую, намагниченную:

— Компас указывал на самое логичное решение. Но жизнь редко следует логике. — Положил стрелку на верстак. — Что, если использовать его наоборот? Не для указания, а для соединения? Стрелка как основа, как ось?

Профессор молчал, наблюдая.

Я съел зефирку и взял механизм от часов — крошечные шестерёнки цвета полированной стали, пружины из серо-серебристого металла, колёсики графитового оттенка:

— Часы показывали время, пока на них не смотришь. — Я начал прикреплять механизм к стрелке, используя инструменты с верстака. — Что, если это не баг, а фича? Машинка, которая работает, пока ты не наблюдаешь процесс? Которая шьёт интуитивно?

Руки двигались сами. Я не думал. Я чувствовал.

Прикрепил лезвия ножниц по бокам — тёмно-графитовые, острые — они будут разрезать аргументы, разделять логику и абсурд, чтобы сшить их заново.

Добавил шкалу линейки вдоль основания — стальную пластину с точнейшими градуировками — она будет измерять расстояние между причиной и следствием, между разрывом и целостностью.

Вставил пружины весов в механизм — серебристо-серые спирали — они дадут натяжение, упругость, способность возвращаться к форме.

И наконец, протянул нить от катушки через иголку.

Нить из чистой логики — светящаяся слабым серебристым светом, переливающаяся оттенками от почти белого до серого. Иголка абсолютной точности — блестящая, холодная, идеальная.

Вместе они создадут шов, который соединит несоединимое.

Я работал час. Может, два. Время текло странно, будто мир затаил дыхание, наблюдая. За окном серо-синее небо медленно темнело, приобретая более глубокие оттенки графитового.

Профессор Силлогизм стоял молча, не мешая. Иногда подавал инструмент. Иногда придерживал деталь. Но в основном просто смотрел, и в его серых глазах было что-то, чего я не видел раньше.

Удивление.

Наконец я вставил последнюю деталь — крошечный маховик от весов, тёмно-серого металла — и отступил.

На верстаке лежала швейная машинка.

Странная, асимметричная, составленная из несочетаемых частей. Стрелка компаса торчала как носик — серебристая. Шестерёнки часов вращались сами по себе, хотя их никто не заводил — стальные, блестящие. Лезвия ножниц поблёскивали по бокам — графитовые, острые. Шкала линейки светилась тусклым светом вдоль основания. Иголка дрожала, словно живая — серебристо-серая, идеально тонкая.

Вся конструкция переливалась оттенками серого — от почти белого до глубокого чёрного — создавая игру света и тени на металлических поверхностях.

Это было... красиво.

Не в смысле «правильно». В смысле «целостно». Все детали, которые провалились по отдельности, вместе создали что-то работающее.

— Боже мой, — прошептал профессор Силлогизм. — Это... это алогично. Это не должно работать. Но оно...

— Существует, — закончил я. — Потому что творчество не подчиняется правилам. Творчество создаёт правила.

Я осторожно взял машинку. Она была тёплой (единственная тёплая вещь в этом холодном сером мире), вибрировала слегка, словно мурлыкала.

— Пора проверить.

* * *

Мы вернулись к фонтану.

Он всё ещё бил из дыры, но теперь это был не джем и не молоко. Теперь это были... буквы. Россыпи букв всех оттенков серого — от серо-белого до угольно-чёрного — вылетающих из разлома, кружащихся в воздухе, падающих на землю и исчезающих.

Украденные слова.

Я подошёл к краю дыры, держа швейную машинку.

— Что вы собираетесь делать? — профессор стоял позади, вместе с группой других учёных — все в различных оттенках серых костюмов.

— Зашить, — ответил я просто.

Опустился на колени рядом с разломом. Поставил машинку на светло-серый мрамор. Взялся за маховик — холодный металл графитового оттенка.

И начал крутить.

Машинка ожила.

Иголка задвигалась — вверх-вниз, вверх-вниз — с невероятной скоростью, оставляя серебристый след в воздухе. Нить из чистой логики потянулась, блестя светло-серым светом. Лезвия ножниц щёлкали, разрезая границу между мирами. Шкала линейки светилась слабым свечением, измеряя расстояние до целостности.

Я направил иголку к краю разлома.

И она вошла в ткань реальности, как в обычную материю.

Шьём.

Стежок. Ещё один. Ещё.

Нить соединяла края разлома, стягивала их, латала дыру. Медленно. Методично. Стежок за стежком. Серебристая нить образовывала узор на фоне серого мира — единственная яркая, почти светящаяся линия.

Фонтан забурлил, словно сопротивляясь. Буквы посыпались сильнее — серые, тёмно-серые, чёрные — образуя слова, фразы, крики:

«НЕТ»

«ОСТАНОВИ»

«Я ДОЛЖЕН»

«СЛОВА НУЖНЫ»

«СПАСТИ»

Но я не останавливался.

Крутил маховик. Шил. Соединял.

И думал.

Думал о том, что творчество — это не создание из ничего. Это пересоздание. Взять то, что есть — слова, идеи, детали — и соединить по-новому. Найти связь там, где её не было.

Увидеть целое в разрозненных частях.

Любой автор берёт горку букв алфавита и создаёт бесконечность историй.

Любой изобретатель берёт металл, дерево, стекло и создаёт то, чего не существовало.

Творчество — это видеть возможности.

И ещё — творчество — это принимать несовершенство.

Эти детали провалились, потому что стремились к абсолюту. Но я не стремился. Я просто делал. Не идеально. Но достаточно. Не безупречно. Но оно работало.

И в этом несовершенстве была сила.

Последний стежок.

Я провёл иголку через край разлома, связал концы серебристой нити узлом.

И разлом закрылся.

Не моментально. Медленно, будто затягивающаяся рана. Края сползались, уменьшая дыру. Фонтан слабел, буквы падали реже.

Наконец остался только крошечный шрам в воздухе — тонкая серебристая линия шва, единственная яркая деталь в монохромном мире.

Тишина.

Я сидел на коленях, держа швейную машинку, и тяжело дышал. Лапы дрожали.

Но разлом был закрыт.

— Невероятно, — прошептал профессор Силлогизм, подходя ближе. Его серое лицо выражало изумление. — Вы... вы зашили реальность. Это алогично. Это невозможно. Это...

— Сработало, — закончил я, поднимаясь. — Потому что иногда невозможное — это просто то, что никто не пробовал.

Шрам в воздухе мерцал серебристым светом, но держался. Слова больше не утекали.

Разлом залатан.

Я убрал швейную машинку во внутренний карман (она уменьшилась сама, подстраиваясь под пространство — полезная особенность магических артефактов).

Достал Книгу Будущих Подвигов. Открыл на карте.

Вторая точка — «Мир Безупречной Логики» — светилась слабым серебристым светом вместо обычного зелёного (здесь даже цвет подтверждения был серым).

Выполнено.

Третья точка пульсировала более тёмным оттенком: «Мир Циклического Времени. Спиральная Башня.»

Под надписью появился новый текст:

«Портал откроется на месте залатанного разлома. Произнесите парадокс. Войдите в спираль.»

Я подошёл к шраму в воздухе. Коснулся его лапой. Серебристая линия была тёплой, живой — единственная тёплая вещь в холодном сером мире.

И произнёс:

— Этот шов одновременно начало и конец. Он закрывает прошлое и открывает будущее.

Он соединяет разорванное и разделяет связанное.

Шрам вспыхнул ярким серебристым светом.

Раскрылся.

И превратился в портал — спиральный, закрученный, вращающийся против часовой стрелки, сияющий всеми оттенками серого от почти белого до глубокого чёрного.

— Спасибо, — сказал я, оборачиваясь к профессору Силлогизму. — За помощь. За детали. За... веру.

— Спасибо вам, — профессор снял очки с серыми линзами, протёр их. — Вы показали нам, что логика — не единственный путь. Что творчество... тоже имеет силу.

Я кивнул, поправил монокль, одёрнул плащ.

И шагнул в спираль.

Мир закрутился, завертелся, серые оттенки смешались в калейдоскоп, время сжалось и растянулось одновременно.

И я оказался там, где вчера было завтра, а завтра было сегодня.

В Мире Циклического Времени.

Мотоциклы оглушающе ревели. Ездить на них было попросту страшно – они очень резво и быстро разгонялись и заставляли внутренности холодеть от адреналина. И можно было бы ездить медленно и осторожно, почти не рискуя расшибиться, если бы не аристократы «своры». Они умели гонять на огромных скоростях, а потому подгоняли отстающий молодняк.

-- Не медлить! – говорил Септимус. – Всех, кто сильно отстанет, ждёт страшный голод!!

Олег боялся впечататься на повороте в стены зданий, бетонные заборы или столбы, но всё равно поддавал газу там, где был хотя бы немного уверен, что не потеряет управление.

На поворотах часто заносило, выбрасывало к обочине.

Девушки отставали больше всех, кроме Насти – та напротив умчала вперёд, будто совсем не жалея себя; она мчалась по улицам города очень опасно в явной надежде расшибиться, но это отсутствие страха и позволяло ей держаться ближе всех к «своре».

-- Е-е-е!!! – Валера пронёсся мимо на скорости около двухсот километров в час. Ему эти ночные гонки нравились больше всего – не каждому ведь в этой жизни доводится погонять на «ямахе» или «кавасаки».

Неоновые вывески, редкие встречные автомобили, улицы, освещённые оранжевыми фонарями. Оглушающий рокот моторов пронзал тишину. Любой дурак за пару километров поймёт, что приближаются Судьи. Впрочем, сможет ли этот дурак при этом убежать от подобной мощи, даже если он древний вампир?

Олег пытался добраться до места назначения, не превратившись в бифштекс. Одновременно он пытался осмыслить то, что услыхал на собрании перед выездом.

За пятнадцать минут до этого вампиры Резиденции собрались в переговорном зале во всеоружии. Аристократы «своры» облачились в усовремененные костюмы-доспехи с бронепластинами, способными выдержать попадание из автомата; участники «мясной группы» взвалили на плечи рейдовые рюкзаки, пулемёты и противотанковые ружья.

Даже Септимус облачился в лёгкую броню – дело, похоже, предстояло серьёзное. Далеко не все вампиры «своры» были в курсе событий – они спрашивали своего предводителя, в чём же дело. Поэтому и рабам довелось узнать подробности, а не просто лишь отправиться на задание, не зная всей подоплёки.

-- Начинается клановая война, -- заявил Септимус. – Последние события не прошли без следа и вот мы повстречались с эхом поражения у Скотобойни. Как вам известно, человеко-фермы принадлежат главам кланов. А Скотобойня принадлежит нескольким кланам сразу, которые объединились для удобства и более успешного бизнеса. Но каждый хочет урвать кусок побольше. Похищение Одарённого серьёзно ударило по их репутации и доходам, цены взметнулись, мы попытались цены удержать, чтобы избежать преступлений среди обычных вампиров, но, видно, сделали это ценой стабильности между кланами. Кланы понесли убытки и поэтому внутри них начались споры касательно дележа прибыли и касательно наведения новых порядков на Скотобойне. Только что прямо в черте города произошла серьёзная стычка, исход которой не ясен. Нарушителей правопорядка необходимо найти и покарать. Те, кто решают вопросы силой, агрессией и подлостью в нашем обществе не нужны – таких нужно сразу устранять, иначе вампирское общество потерпит крах.

-- И неужели они не понимали, что мы их казним? – хмыкнул Снег. – Зачем тогда было размахивать оружием?

-- Они подумали, что раз Судьи ослабли, то можно мутить беспредел, что мы стерпим и не набутылим! – догадался Евдокимыч. – Надо им начистить ебальники! Как минимум порвать жопы!

-- Сквернословие! – возмутилась Катерина, и Евдокимыч извиняющеся откланялся.

-- Да, ты прав, -- кивнул Септимус. – Временная слабость Судей зачастую приводит к подобным выходкам. К тому же дело нам придётся иметь с итальяшками. С дерзкими и горячими макаронниками.

-- Вы ведь, вроде, тоже римлянин? – уточнил Олег, удивлённый подобной резкостью высказываний.

-- Латиняне мало общего имеют с пришедшими к ним на смену племенами варваров! – резко возразил Септимус, будто его только что оскорбили. – С тем же успехом можно назвать римлянами и русских, считавших, что Москва – третий Рим ради оправдания захватнических войн на Балканах! Кстати говоря, вторая сторона сегодняшнего конфликта – и есть русские.

-- Удивительно, да? Как такое может быть, ведь мы живём в России? – сострил Евдокимыч. Септимус продолжал:

-- Семья известного венецианца эпохи Возрождения противостояла относительно молодой семье русского помещика – горячего задиры, заядлого игрока, гуляки и кутилы – в общем, чего взять с гусар? В бизнесе сошлись две буйные головы и они не смогли долго удерживаться без кровопролития. Зовут их Валентин Ермолов и Лоренцо Контарини – если эти имена вам о чём-то скажут. Они уже давно грызлись между собой, но не переходили к открытому конфликту. Сегодня же достигнута точка кипения. Наша задача – прекратить бойню, вмешаться в дело и предотвратить войну, которая может оказаться очень серьёзной. Поймать всех нарушителей и наказать их, не допустив при этом их перехода в Движение Сопротивления, что случается зачастую, когда преступники осознают, что Судьи хотят их покарать. Выдвигаемся прямо сейчас. На мотоциклах. Бойня, подвергнувшая опасности вампирский мир, случилась в частном районе города…

И теперь они мчались от центра в сторону окраин, где располагалась элитная частная застройка: богатые особняки, коттеджи, уличные бассейны и вертолётные площадки. Посреди всего этого мажорного великолепия прятался за стволами высоких сосен особняк зажиточной вампирской семьи Ермоловых.

На брифинге в Резиденции Евдокимыч, рассмотревший этот участок на спутниковых снимках, заявил:

-- Какие богатые! Сколько роскоши! И всё мало! Не всех раскулачили в своё время! Вот и всплывают теперь, гады. Капитал превыше всего остального, вать машу. Таких только в бетон закатывать или на дно озера швырять! Не удивительно, что началась война!

-- Ясно, какие у тебя были методы, палач кроваво-красного режима, -- фыркнул Снег с презрением. – Эти «звери» хотя бы что-то сами делали. А вы, коммунисты ещё хуже этих зверей – всё просто себе к рукам прибрали, загребли и нарекли это справедливостью. Все вы – любители пограбить. Просто методы у вас отличаются, а так разницы нету совсем.

-- Не было бы разницы – рос бы хуй на заднице! – разозлился Евдокимыч. Он чуть не захлебнулся от ярости и явно захотел вломить этому зазнавшемуся немецкому аристократишке. – Ты – паразит-нахлебник, богатевший на тяжёлом крестьянском труде, что ты знаешь о справедливости!?

Их вовремя остановил Септимус. Он оттолкнул обоих вампиров так, что те едва не полетели…

-- Прекратить! Или я прикончу вас обоих! Все эти политические игры – театральная постановка, скрывающая истинную власть. Беритесь за дело!

Аллея из голубых елей на въезде вела к высокому кирпичному забору. Ворота были обрамлены позолоченным железом, завитым в замысловатые узоры; а за забором возвышался дом, передней своей частью больше похожий на Афинский акрополь. Светлые колонны, высокие разбитые окна, белая лепнина на светлом фасаде. Следы от пуль.

Пахло чем-то тревожным. Страхом перед смертью.

Отряд подъехал к этому дому быстро, без разведки, хоть Олег и предлагал запустить в воздух дроны. Вампиры спрыгнули с мотоциклов, «свора» живо перемахнула через забор. За ними последовали все остальные.

Олег очутился во дворе, готовый к схватке с врагом – с клевцом наперевес, которым он вооружился по требованию Екдокимыча ещё в Резиденции:

-- Что за палка, Олег? Это тебе не твои таджики за стройкой, которые тебя, прораба, прессовать вышли после кидалова с зарплатой!

-- Я не прораб, я проектировщик. Был.

-- Да насрать, Олежек, твоя арматура-дубинка будет этим макаронникам, как по пизде ладошкой: только громко постучать, чтоб они тебя вообще заметили и поняли, что ты так-то пришёл с ними драться. Венецианцы все традиционно в латах. Смени дубину на клевец. Он доспехи пробивает хотя бы, и им владеть особого ума не надо – твоего как раз хватит…

Гранитные дорожки, стриженые кусты, изысканные беседки у пруда.

Фонтанчик нелепо побрызгивал водицей на фоне расчленённых трупов.

-- Мамочки!!… -- ахнула Кира. Её сразу вырвало пустотой, когда она разглядела все подробности.

Убитые вампиры раскидали потроха по поляне. Бедняг безжалостно рубили на части – всех подряд, и им не помогли автоматы и пулемёты, огнестрельное оружие, валявшееся рядом с останками. То была куча обрубков, разбросанная по участку так, что сосчитать число погибших не представлялось возможным.

Среди убитых были и совсем молодые с виду девушки – почти девочки, хоть и нельзя было определять возраст вампира по внешности.

Олег принюхался и присмотрелся. В воздухе витал запах пороха. Стычка была лишь поначалу огнестрельной – затем вампиры носились по участку в рукопашных схватках. Кажется, у оборонявшихся не имелось оружия ближнего боя – они использовали только огнестрел.

Пули оставили много лунок на заборе – значит для обороняющихся нападение не являлось полной неожиданностью, они либо ждали гостей, либо вовремя среагировали.

Но кто все эти вампиры? И куда делись победители? Неужели отряд Септимуса снова не успел?

Все убитые источали одинаковый запах, имели некую общую нотку в аромате. Они принадлежали этому месту. Запахи чужаков тоже витали в воздухе, но, кажется, трупов соратников они не оставили, если среди них вообще были убитые.

Победители забрали тела своих? Было похоже, что все убитые, лежавшие на газоне и дорожках, принадлежали одной семье.

Олег поднял найденные пули. То были смятые в лепёшку куски свинца, повстречавшие на своём пути что-то очень твёрдое.

Аристократы «своры» быстро пронеслись по участку, ворвались в дом через окна, осмотрели комнаты. Удалось найти только убитых.

-- Венецианцы победили, -- резюмировал Септимус. – Без единой потери. Это видно по записи с камер охраны.

-- Вот сучары! – Евдокимыч расстроился за русских.

Это были рыцари в чёрных доспехах. В довольно тяжёлых и толстых – они явно были тяжелей тех, что были способны носить люди, человеческие рыцари.

Отряд «Венецианца» вторгся на чужую территорию резко, без предупреждения, однако визит не оказался полнейшей неожиданностью для русского «Помещика» – нападавших начали осыпать пулемётными очередями ещё до того, как те перемахнули через забор.

Всё случилось очень быстро. Вспышки выстрелов сменились неудачными попытками разорвать дистанцию, оторваться от вторженцев – но вампиры Контарини атаковали со двух сторон сразу, а поэтому нагрянули на дальний конец участка сразу, как только вампиры Ермолова отступили туда, отстреливаясь от венецианцев, нападавших со стороны ворот.

Пули отскакивали от крепкой брони. Слишком толстое железо. Рыцари напоминали бегающие танки, и Олег представлял, какой грохот железа они издавали, хоть записи с камер и не имели звука. Рыцари двигались не так быстро, как стрелки Ермолова, но они зажали оборонявшихся в тиски и навязали ближний бой.

Лишь гусар Ермолов с палашом в руке отражал атаки многочисленных мечей и даже умудрялся попадать по броне – безуспешно, если не считать пары незначительных попаданий в стыки лат; первые же ошибки с его стороны привели к сперва серьёзным ранениям, а затем и к рассечению Валентина на части, после чего рукопашная битва быстро превратилась в избиение, итогом которого было полное истребление семьи Помещика.

Пули если и пробивали толстую броню, то наносили не критичные для вторженцев ранения.

Обороняющихся секли на части. Хватали. Прижимали к земле. Рубили брыкающихся и визжащих лежачих.

Видеозапись привела Олега в ужас. Это была жестокая звериная расправа. Венецианцы не вызывали уважения – лишь отвращение и желание отомстить за убитых, хоть Олег и не знал, в чём именно те провинились и как именно навлекли на себя подобный гнев Контарини.

Клан с огнестрельным оружием проиграл клану рыцарскому – пули отскочили от брони, а когда дело дошло до ближнего боя – всё закончилось весьма предсказуемо.

-- Вот тебе и любовь к стволам, сцуко, -- сказал Евдокимыч.

-- Чего же Помещик побрезговал гранатомётами? – спросил Олег. – Кумулятивы отлично бы прошибли любой слой стали.

-- Да, это он лоханулся. Но на всех кумулятивов не напасёшься, всё равно толпой бы захреначили, видел, как они атаковали? Не каждому же в руки по РПГ?

-- Почему бы и нет? – спросил Валера.

-- Тоже верно.

-- У нас маловато гранатомётов, -- заметил Олег. – И как мы будем бороться с ними тогда? Дроны у меня без кумулятивного заряда, обычные осколочные. Взрыв не сильный, я не рассчитывал на доспешников, когда уменьшал массу пташек за счёт заряда... Я не уверен, что этого будет достаточно. Их максимум – контузит. Как вообще Судьи борются с такими рыцарями?

-- Не парься, забудь о своих дронах и не сгущай краски. У нас есть РПГ, противотанковая пушка и отряд лучших фехтовальщиков.

Олегу же имевшаяся огневая мощь казалась недостаточной. Он видел запись своими глазами и этого хватило, чтобы серьёзно обеспокоиться за дальнейшую судьбу отряда. Если им и впредь будут не давать спешиться и подготовить дроны к вылету перед столкновением, бросая всех в слепую атаку, то эта миссия закончится кучей «двухсотых».

Вампиры ещё некоторое время осматривали участок. Септимус пытался до кого-то дозвониться.

«Мясная группа» занялась обсуждением богатств вампирских кланов – особняк был непозволительно роскошен.

Гена спросил у нейросети: «как драться с латником, если у вас нет доспеха?». На что та ему ответила: «Шаг 1: найдите доспех…»

-- Офигительный совет!

-- Зато надёжный.

Септимус вскоре дозвонился до кого-то и перешёл на итальянский. Разговаривал с кем-то на повышенных тонах, за чем с напряжением наблюдала мясная группа, предвкушая бойню.

Затем Септимусу позвонил кто-то другой и он перешёл на русский. Из телефона едва слышно доносился голос, улавливаемый чувствительными ушами остальных:

-- … Я изначально был настроен на мирное решение… но теперь моих замочили. И я не могу оставаться в стороне – обычаи требуют кровной мести.

-- Эта месть распалит войну, -- сказал Септимус. – Вы втянете другие кланы. Это дестабилизирует обстановку в регионе. Повремени со всем этим.

-- Я понимаю, Септимус. Но как я буду смотреть в глаза своим? Если я закрою глаза на казнь Ермоловых, то другие семьи попросту не поймут. Это значит, что я и их безопасность не могу обеспечить? На кой чёрт тогда я им нужен? Если клан проявит слабость, то горе нам всем – нас сгнобят, сам ведь знаешь, как оно бывает в шакальем мире. В моих рядах и без того недовольство – подчинённые требуют справедливости, а у нас и так постоянно одна коричневая линия за другой...

-- Справедливость будет, -- сказал Септимус. – Совершившие нападение будут казнены, а клан итальянский клан понесёт наказание и возместит вашему клану все убытки и все репутационные потери.

-- А вы уже созванивались с Дожем? Знаешь, чего он хочет? Продолжать грабить наших и дальше, прикрываясь тем, что лично он не при чём, а всё это сделали подконтрольные ему семьи?

-- У Дожа своё мнение на этот счёт. Он думает, что его грабите вы. Но он не хочет войны и открещивается от семьи Контарини, говорит, что они действовали без его разрешения. Он хочет всё закончить миром.

-- Разумеется! Теперь он по уши в дерьме, но Ермоловы мертвы, а значит они добились своего, чего бухтеть? Куда дальше повернёт Контарини и его остальные подсосы? А ещё я слышал, что Дож хочет «мирного решения», но не хочет, чтобы семью Контарини казнили по законам, иначе он обещает начать войну. Не спрашивай откуда знаю, у меня свои каналы. Он начнёт войну даже если Судьи будут против него. Я прав, Септимус? До меня донеслись правильные слухи? Ты ведь уже разговаривал с ним?

Септимус старался не меняться в лице, но, похоже, русский оказался прав – не зря же Септимус недавно разговаривал по телефону на итальянском на повышенных тонах.

-- Тебе нечего опасаться. Семья Контарини будет казнена, а Дож и весь его клан будет наказан, если вздумает перечить Закону и идти против нас, -- голос Септимуса был твёрд. – Разве я когда-то сдавал назад под чьими-то угрозами?

-- Нет, и именно поэтому совет глав избрал тебя Судьёй. Мне кажется, что Дож угрожает Судьям. Ослабшим Судьям. Вернее, даже тебе одному – ведь ты остался только со своей «сворой» -- Джабар мёртв. Ты один остался. Скажу тебе прямо, Септимус. Либо я сейчас же караю весь клан Дожа сам, свершая месть, отстаивая честь своих соратников, но нарушая некий непонятно кому нужный «закон»… либо мы объединяем с тобой силы и делаем это вместе! Согласись, Дож давно обнаглел, он угрожает не только мне, но и тебе…

-- Войны не будет, -- отчеканил Септимус. – С угрозами я разберусь сам, как и с семьёй Контарини. Они не уйдут от меня, а Дож блефует – он не пойдёт против Судей, не пойдёт и против вас, иначе он бы уже давно атаковал. Он не поведёт весь свой клан на войну.

-- Откуда такая уверенность? Война уже началась. Дож уже угрожает всем, почувствовав твою и мою слабость. Он – подлец, бандит из подворотен средневекового Неаполя, и ты это прекрасно знаешь. Мои вампиры с нетерпением ждут, когда я отдам команду «фас». И тогда наши враги умоются в крови. Проясню ситуацию. Кажется, ты не совсем меня понял. Я спрашиваю тебя лишь об одном, Септимус: будешь ли ты сражаться на нашей стороне? Поможешь ли ты мне уничтожить клан Дожа?

-- Тогда Закон покарает и твой клан, -- заверил Септимус. – Сиди ровно и не совершай безумных действий. И тогда будешь жить долго и счастливо. Может быть. Как и весь твой многострадальный клан.

-- Что ж, Септимус, как знаешь. Второго предложения уже не будет, -- сказал русский с раздражением в голосе. Он сбросил трубку.

-- Да они все охренели!! – Евдокимыч раскраснелся от злобы. – Все прут против нас!!

-- Не стоило ли принять это предложение? – осторожно спросил Снег. – По мне так оно было весьма выгодно.

-- Не стоило, -- ответил Александр. – Они манипуляторы, а у прямой поддержки кланов в их мелочных междусобойчиках будут свои тяжёлые последствия, вплоть до ещё большей войны. Оба клана «хороши». И оба хотят послать нас в задницу.

-- Мы уничтожим всех, кто встанет на нашем пути! -- сказал Септимус бесстрастным, как сталь, голосом. – Сегодня ночью нам предстоит доказать, чего мы стоим. Доказать, что Закон – незыблем и одинаков для всех. И что Закон не щадит даже хитрецов-обольстителей.

-- Согласен, надо дать всем пизды!! – поддержал его Евдокимыч. Чекисту уже не терпелось наказать всех наглецов.

-- Лоренцо Контарини отказался сдаться добровольно – он отрицает свою вину и заявляет, что его выходка абсолютно справедлива. А значит его ждёт казнь, -- сказал Септимус. – Нам нужно выйти на след его отряда. Догнать их до того, как они уйдут достаточно далеко.

-- Они ушли туда, -- показала Катерина в направлении пригорода. Утончённая вампирша уже давно взяла след.

-- Тогда отправляемся в погоню.

Отряд Судьи бросился вслед за чёрными рыцарями.

Септимус не повёлся ни на угрозы итальянского главы клана, ни на провокации русского – он решил придерживаться своей линии – линии справедливости, что бы потом после всего этого ни случилось.

Враги будут отчаянно биться до конца, и, возможно, одними рыцарями дело не ограничится. Надвигалась какая-то страшная буря – новички боялись её, но они ещё не знали, что такое клановые войны, хоть по реакции «своры» и догадывались, что это что-то очень и очень плохое…

Предстоял жаркий бой, и Олег пытался придумать, как всем им выстоять против наглухо забронированных врагов.

Прода вышла на АТ: https://author.today/work/529651